Чтение онлайн

Военмор невозмутимо поднялся на сцену. И стал, подлец, говорить речь о том, что он, дескать, дружил с режиссером М., пока ему на него не наболтали, и теперь его, драматурга, облыжно оскорбляют. Ну ничего - он флотский. Он все выдержит. Он - как стальная обшивка корабля. А вот он, режиссер М., который своими спектаклями... да-да... оскорбляет зрителя.

– Что-о-о?!

– Да-да, - отвечал Военмор; внизу, в рядах кресел, он видел несчастного, раздрызганного человека. А ведь когда-то он его боготворил. Ходил за ним как пес. Но, к счастью, времена меняются. На данный текущий момент победила политика индустриализации и сплошной коллективизации. Но товарищ Сталин предупреждал: борьба далеко не кончена. Хотя враги разбиты, но остатки их идеологии живут и нередко дают о себе знать. Нет! М.
– не враг, однако налицо его политическая несостоятельность как идеолога. Так вот, - продолжал военный моряк, - товарищи оленеводы приехали оттуда, где Великий Ледовитый океан, где холодно круглый год... Что вы сделали с товарищем Гоголем?.. Они ничего не поняли, хотя это образованные и передовые товарищи оленеводы. И я должен поставить вас в известность: они написали письма ЕМУ...

– Кому?

– И знаете, что ОН сказал? ОН сказал: нужен был приезд товарищей из Чукотки, чтобы нам понять, чем занимается под самым нашим боком театр, бывший революционный... И я так скажу...

– Молчать, черная сотня!
– взревел М.
– Что вы понимаете в театре?

– Все! Все мы понимаем в театре. Вот вы поставили спектакль о Франции. Но где, спрашивается, в этом спектакле Парижская Коммуна? Где гарибальдийцы? Где, наконец, чернокожие сыны республики, ожидающие освобождения?!

– Что?!
– заорал М.
– Чернокожие сыны?! Сигизмунд?! Ну-ка сюда этих сынов черножопых, мать вашу, ждущих свободы!!!

Из оркестровой ямы, точно из тартара, полезли негры с огромными бухающими барабанами. Появляются актеры в пестрых шутовских одеждах; шумно пляшут вокруг Военмора - тот вроде даже стреляет вверх из револьвера: е! бах!!!

М. торжествует, хохочет; полулежит в кресле и беспечно дрыгает ногами.

– У меня кожа дубленая! Я все тоже выдержу! Камчадалы! Канальи хр-р-реновы!.. Вы ж ничего не понимаете! А я мечтал, чтобы пилот после этого спектакля лучше бы летал!.. Не-е-ет, вы знаете, что я хотел: я хотел обличить буржуа, развращающего девушку из народа!.. Ха-ха!.. Каково?! Вы хотите парада! Но шут не может присутствовать на пар-р-радах! Не может! Его могут неправильно понять!.. Его и так уже не понимают!
– И нервно звонит в колокольчик.
– Черт бы вас всех побрал!..

Я, признаюсь, шуток не понимаю. С чувством юмора туго. Наверное, когда меня родили - уронили на пол, и этого чувства я лишился.

Например, звонит по телефону Вава Цава и осторожно интересуется: где моя жена? Врать не умею: в очередной, к сожалению, командировке. Тогда я приеду, радуется мой друг, только, сам понимаешь, не один. Срочный заказ. С вертепом не пущу, протестую я. Цава обижается: я - художник, кричит, у меня работа с натурой.

Когда он меня таки уламывает, то появляется с девичьим коллективом. Похоже, что девушки не обладают высокими морально-нравственными качествами, они тут же донага разоблачаются. Я понимаю: реклама - движитель торговли. Только зачем себя даром продавать?

На это Вава мне отвечал, укладывая на диване голую натуру и рулон залежалой материи обанкротившейся текстильной фабрики, что я ничего не понимаю в художественной фотографии.

И тогда мы заключили договор: не мешать друг другу. Я тружусь на кухне, мой друг - в комнате. И я безропотно выполнял мирное соглашение до тех пор, пока не случился прецедент.

На моей территории появилась молоденькая шлюшка. Она была в чем мама родила и щебетала:

– Ой, можно позвонить? Ой, как вы смешно стучите, как дятел!
– И подносила к моему носу основательно покусанную мужскими зубами титьку.
– А по мне подолбите?

Я исполнил просьбу - юная прелестница дурно взвизгнула от боли... Через несколько секунд уже визжал Цава, заявляя, что я порчу его творческий материал, что мой бессмысленный стук нервирует коллектив, что в комнате холодно и не мог ли я отправиться в домоуправление...

Здесь я не выдержал - взял Ваву за шкирку и выволок на лестничную площадку. И пока я его тащил, он громко убеждал, что пошутил. А какие могут быть шутки между друзьями, надо держать слово, если даже перед твоим тренированным взором ежечасно маячат удобные для личного пользования формы лучшей половины человечества.

в коридоре Кулешов сквозь утробный, звериный, старшинский храп услышал покойный и трудолюбивый скрип... И его тут же повело на этот звук: он воровато припал к чужой замочной скважине - и что же увидел, дрянненький мальчишка?

А ничего не увидел - скважина была забита ватой.

Тогда он гвоздем протолкнул пробку - и увидел:

знакомую крышу бани и над ней в скрипучих тросах покачивающийся от ветра аэростат. На фанерном полотнище, которое зависло между небом и землей, был нарисован огромный, добрый и усатый вождь. Он смотрел на мир иллюстрированными, праздничными глазами, а его улыбка была похожа на улыбку сытого домашнего кота.

Я не люблю людей маленького роста. Эти люди ненавидят переросший их мир. Быть может, от этого все наши беды и несчастья? Весь мир они хотят уравнять по своему росту - не потому ли летят головы с плеч?

Прокурор - главный обвинитель по злодейству Кулешова - тоже был мал ростом. Метр с кепкой, как говорят в таких случаях. К тому же прокурор был слишком громкий. То есть через свой голос он хотел утвердить свое право на существование в этом обслюнявленном порочными идеями мирке.

Он трубил как иерихонская труба, он верещал так, будто ему пониже спины влепили пудовый заряд соли, он, изощряясь в словоблудии, выстроил изящную концепцию о безнравственном, чудовищном убийце, которому нет места в будущем.

– Метод выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи - пролетарское принуждение, - сказал прокурор.
– Требую расстрела, - сказал прокурор.
– Требую смертной казни, сказал прокурор.

Когда палачу по вкусу Бетховен, разве Бетховен в этом виноват, думал М., а по сцене ходили рабочие - меняли декорации, по сцене двигались тени, услужливые и беспощадные; если они материализуются, думал М., то это конец всем нашим надеждам на лучшее.

Подходила Зинаида:

– Прости меня, тебе не надо было читать тот доклад. Ты так изменился. Как ты изменился, мой родной.

– Я?
– удивляется он.
– Неправда. Какой я был - таким и остался!.. Все вокруг меняются, а я один - в собственной шкуре! Потому что я не должен влезать в чужие, пусть даже теплые и мягкие! Потому что я - ваш Бог! Представляешь, Бог - и в чужой телячьей шкуре?..

– Тише, милый.

– И доклад был замечательный! Ты же слышала?

– Хотели, чтобы ты высек себя, а ты сек других. И защищал тех, кого надо было...