Простор
Шрифт:
Тарас посмотрел на неё с удивлением, точно не понимая, о чём она говорит. Потом неловко усмехнулся:
— А я, Лариса Владимировна, гадаю, в том-то и жизнь людины, чтобы помогать один одному: работа у нас общая, цель одна. Для самого себя жить — звирем зробишься…
Тарас словно угадал, как тосковала Лариса по дому, по семье, по ласке, по человеку, о котором можно заботиться. Ответ Тараса смутил и встревожил её: ведь ему самому нужны слова утешения, у него самого большое горе, а он идёт к людям с такой душевной щедростью, с таким бескорыстием! А вот она думает только о себе. Разве же можно быть такой эгоисткой?
Отец Ларисы был железнодорожником. Он часто говорил, что жизнь человека не пассажирский поезд, который, постукивая на стрелках, катится, куда ведут рельсы. Нет, в жизни случаются и внезапные остановки, и крутые повороты, и временами полное бездорожье.
Такое время пришло сейчас к Ларисе. Казалось бы, чего проще: работает, встречается с людьми, шутит, ходит в клуб, гуляет по берегу озера. Машину её знают не только в совхозе, но и в районе, и о Ларисе уже говорят не как о жене главного инженера, а как об одном из лучших водителей совхозного гаража. И всё-таки за всем этим скрывалось почти отчаяние: мало изменить образ жизни, надо ещё что-то изменить в себе самой.
С Иваном она почти не говорила. Он приходил, как человек, снимающий угол в чужой комнате. Люди, с которыми она сталкивалась в совхозе, были ей ближе, чем Захаров, — они могли дать совет, помочь, пошутить, когда становилось трудно. Их грубоватая внимательность помогала Ларисе справиться с тяжёлой и нервной работой шофёра.
Изредка Иван заговаривал: просительно, вкрадчиво. Ларисе казалось даже, что он всё понял. Но тут же она вспоминала, как мучилась из-за своей глупой боязни потерять семью, из-за своей непростительной жалости к мужу, когда он в припадке раскаяния плакал и поносил себя. А стоило ей сдаться, и всё шло по-старому.
А Захаров, видя, что Лариса твёрдо проводит свою линию, снова стал груб и заносчив. Он спокойно пользовался всем, что делала Лариса: ел то, что она готовила, жил в комнате, которую она прибирала, носил бельё, выстиранное ею. Он ругал всех— уста Мейрама, Байтенова, Соловьёва, Тараса, Надю. Все оказывались бюрократами, тупицами, склочниками, все мешали ему работать, писать диссертацию.
Лариса отмалчивалась. Только однажды, когда Захаров особенно рьяно поносил Тараса Гребенюка, она не стерпела:
— Ты не смеешь так говорить о человеке, который в тысячу раз честнее и порядочней тебя!
Захаров нехорошо усмехнулся.
— Всё теперь понятно. Ты его любовница, потому и защищаешь!
Она дала Захарову пощёчину. Он тупо поглядел на Ларису и угрожающе процедил:
— Ну, хорошо же! Я ещё с тобой посчитаюсь за это!
Захаров решил, что во всех его бедах виноват именно Гребенюк, принявший Ларису на работу. Надо было спросить его разрешения — как-никак Захаров не только муж Ларисы, но и непосредственный начальник заведующего гаражом. Тарас этого не сделал. Мало того, увидев, что главный инженер недоволен, Тарас и не подумал освободить Ларису. Если сейчас промолчать, не отреагировать на всё это, так Гребенюк вообще выйдет из повиновения, сядет на голову. Нет, его надо сломить, поставить на колени!
Пощёчина озлобила Захарова и заставила его действовать решительно. На следующий день он отправился в гараж.
С Гребенюком он столкнулся в воротах.
— Куда это ты спешишь? — спросил Захаров.
— По делу.
— Твоё дело подождёт… Поговорить надо. А вообще-то нечего отлучаться. Помни, ты заведующий гаражом. Пропадаешь неизвестно где.
— В гараже всегда дежурит диспетчер, — заметил Тарас.
— Его дело — путёвки выписывать, а ты за всем следить должен. Ну, куда ты сейчас направился?
— К уста Мейраму. Треба договориться про ремонт одной машины.
— А утром где был?
— На дороге случилась авария. Я йздыв, чтобы…
— Постой, постой! Всё по порядку. Какая авария?
— Машина попала в кювет.
— Всё ясно, — презрительно сказал Захаров, — пьяный шофёр! Хороша же у тебя дисциплина! А ты ещё нянчишься с такими!
— Да! — с неожиданной яростью ответил Тарас. — И правильно!
— Нет, не правильно! Надо передать дело в суд! И всё!
— Передавайте!
— Как фамилия шофёра?
— Захарова, Людмила Владимировна, — Гребенюк старался говорить спокойно.
— Ты что, Тарас, шутить вздумал?!
— Яки ж тут шутки, колы вона чуть не пострадала.
— Вот и нечего ей садиться за руль! Только позорит и себя и меня!
— Вона в аварии невинна — тормоза здалы.
— Она не виновата! — передразнил Захаров. — Тогда, может быть, я виноват?
— Може буты, — уже насмешливо сказал Тарас.
— Ишь ты! Моралист! Тогда, может, именно меня под суд отдавать надо?
Тарас только усмехнулся. Захаров, почувствовав, что он потерял все преимущества в этом споре, переменил тему:
— Что с Ларисой? Ранена?
— Та ни, тильки испугалась.
— Где-нибудь прячется от стыда?
— Робыть на машини Смирнова. Вин заболел. А стылиться ей нечего. Работает добре.
— Чего это ты её расхваливаешь? Приворожила?
— Дурныцы вы говорите, Иван Михайлович! — резко сказал Тарас, не скрывая своего презрения. — Ваша жена достойна уважения. Це все понимают. Кроме вас…
И, обойдя Захарова как столб, Тарас вышел из гаража и направился к мастерским.
Взбешённый Захаров, как всегда, нашёл выход в том, что заперся в своём кабинете, предварительно зайдя в продуктовую лавку.
Вскоре, багровый и осовевший, он вышел из кабинета и направился в мастерскую.
Гудели станки, шипел воздух в горнах, звенели наковальни. Появления Захарова сразу никто не заметил. Он увидел, что Ильхам склонился над чертежом, замеряя детали и исправляя старые цифры.