Чтение онлайн

У него не было никакой возможности защититься от этого обвинения, даже если бы он был уверен, что она совершенно неправа, — а он не был так уж в этом уверен. Поэтому Ноэль оставался сдержанным и молчаливым, пока не принесли сэндвичи, едва поместившиеся на тарелках, и Алана снова не развеселилась, жуя соленые огурчики и одалживая приправы за соседним столиком.

Она начала говорить, но почти в каждой фразе она вспоминала Эрика: что Эрик сказал, или сделал, или собирался сказать или сделать. Как бы неприятно ему ни было это слышать, особенно после того, как он сам получил такой нагоняй, новой информации в её словах было в избытке.

— Судя по тому, как ты о нем говоришь, Эрик должен быть очень необычным человеком.

— Так и есть.

— Но чем? Что он такого сделал? Чего добился?

— А ты не знаешь? — она посмотрела на него в изумлении. — Ну как же, когда ему было четырнадцать, он разработал транзистор, на основе которого создаются все системы «Халл-Рэдферн». Он был не самым первым, но зато самым маленьким, самым долговечным, самым недорогим и самым простым в использовании. Поэтому «Рэдферн» и может доминировать над всей электронной промышленностью. Это источник огромного состояния их семьи. Эрик ещё мальчиком разработал в лабораториях своего отца семьдесят девять патентов, которые используются сегодня. Он до сих пор бывает в большой лаборатории на севере штата, когда у него появляется очередная блестящая идея. Он сам разрабатывал все звуковые системы в «Витрине», в «Облаках», да повсюду!

— Правда? — спросил Ноэль. — Он был вундеркиндом?

— Он долго был очень грустным маленьким вундеркиндом. Пока не встретил меня. Теперь я делаю всё, чтобы ему никогда не было грустно.

Ноэль подумал, что начинает понемногу понимать суть их отношений.

— А что он делает для тебя?

— Ему ничего не нужно делать, — быстро ответила она. — Просто быть Эриком.

— Значит, он счастливчик.

— Он помог мне. Когда мне была нужна помощь, а больше никто не мог или не хотел помочь. Много лет назад в Париже. Очень много. Я была очень несчастна. Я хотела покончить с собой, а потом появился Эрик и всё изменил. Теперь у меня есть замечательная работа, которую я обожаю, и Эрик, и все его чудесные друзья, которых я люблю.

— Но ты в него не влюблена? — продолжал настаивать Ноэль.

— Что ты имеешь в виду, говоря «влюблена»? Одержима? Увлечена? Нет. Я не люблю Эрика в этом смысле. Теперь я уже взрослая. Больше мне такого не нужно.

— Одного раза было достаточно? — рискнул Ноэль.

Она улыбнулась ему.

— Вы задаете так много вопросов, мистер Каммингс, что иногда я думаю, что вы не социолог, а психиатр!

Ноэль опять задумался над тем, как Эрик выяснил его настоящую профессию. Пол Воршоу рассказал Чаффи? Другой студент? Или Вега? Ноэль сосредоточился на Алане.

— Кем он был?

— Просто мальчик.

— Ты думаешь о нем когда-нибудь?

— Иногда. Он умер. Он был почти мужчина. Но на жизнь смотрел, как мальчишка. Всякие идеи, глупые идеалы — мальчишеские идеалы. Из-за этих идеалов он и погиб. Он не ожидал этого. И смерти тоже не ожидал.

— Тебе грустно. Не будем говорить об этом.

— Это уже не важно. Когда-то, да, было. Но теперь уже нет. Это случилось во время manifestations de mai. [30]

Ноэль не знал, о чем она говорит.

— Студенческие демонстрации. В Сорбонне, в Париже. В 1968 году. Он бросился туда со всеми на второй день, зная, что полиция делает с людьми своими дубинками и слезоточивым газом.

Ноэль вспомнил, как видел отрывки из репортажа о волнениях во Франции в новостях, ещё когда учился в колледже. Кажется, это было так давно.

— Ты была с ним там?

— Нет! Я пошла в кино. Или по магазинам. Дурочка. Но его избили дубинками. Мне говорили, что flics [31] схватили его и били, пока он не перестал двигаться. Его отвезли в больницу. Выписали. Арестовали. Отпустили. Казалось, что всё в порядке. Он был такой гордый, так гордился, что был там.

— Ты же сказала, что он умер.

— Вот это и есть грустная часть. Прошло уже восемь, может быть, девять недель. Мы были в кафе на Буль-Миш, [32] я, он и его друзья, они, как всегда, спорили о какой-то политике. А Робер вдруг замолчал. Он приложил руку к голове, вот так. Как это называется? Ах да, к виску. Он дотронулся до виска и сильно побледнел. Я помню, как у него изо рта полилось вино, которое он пил, и я подумала, что ему стало плохо. Внезапно он стал таким… ох, не знаю, он выглядел просто ужасно. Он встал, наверное, ему было ужасно больно, а потом он упал. И тогда он умер. Прямо там, а я и его друзья сидели рядом. Нам сказали, что это была аневризма у него в голове, так сказал medecin examinaire. Как это называется?

— Коронер?

— Правильно. Аневризма, вызванная нанесенными ранее ударами по голове. Разумеется, во время manifestation. Гримо и его cochons [33] — полицейские говорили, что никто не погиб, никто не был убит. Они лгали. Робер умер. Я видела это своими собственными глазами.

Она откинулась назад на своем стуле и зажгла сигарету. Пока к ним подходил официант и наливал им кофе, они молчали. Ноэль нервно отковырнул вилкой кусок роскошного чизкейка.

— Прости, — сказала она. — Это мерзкая история.

— Я сам спросил. Я рад, что ты мне рассказала.

— В любом случае, те, чьи идеалы приходится проверять в реальной жизни, всегда умирают вот так. Они обречены.

— Что ж, значит, это исключает из списков обреченных всех, кого я знаю.

— Надеюсь, — ответила она. — Со мной не так.

— У тебя всё ещё остались идеалы? — удивился он, но тут же понял, кого она имела в виду. — Или ты про Эрика?

— Да, у него есть идеалы. Он очень увлечен политикой. Он участвует в каком-то движении геев. Он помогает деньгами, связями с важными людьми, с правительством. Не знаю, чем ещё. Он очень всем этим занят, очень занят… и очень глуп.

— И обречен? — спросил Ноэль, но она его как будто не услышала.

— Иногда я думаю, что ты из тех, кто может потерять голову из-за какой-нибудь идеи, — сказала она. — Да?

Для Ноэля это прозвучало предупреждением, и он поспешил развеять подозрения.