Приманка
Шрифт:
И то, чему он так успешно противился прежде, всё-таки произошло: он почувствовал, что расщепляется, и на этот раз — по-настоящему. На этот раз он выполнит свою миссию и совершит этот финальный акт насилия, уничтожит то, до чего Лумису уже не добраться.
«Раньше всегда срабатывало». Слова Лумиса отплясывали безумную тарантеллу в его гудящем, кружащемся мозгу. Он обернулся к телам, извивающимся на капоте, чувствуя, как дрожащий нож впитывает яд сжимающих его пальцев, и шагнул вперёд, готовый бить, втыкать, резать, рвать, раздирать на части, чувствовать, как плоть отделяется от кости, ткани распадаются, нервные окончания рвутся, синапсы воют, кожа поддаётся как масло, кровь выступает, бурлит, льётся потоком, охлаждая…
Он почувствовал расщепление, увидел двух мужчин перед собой, их лишённые выражения лица — они оцепенели, замороженные им. Они прижимались к крылу машины, загнанные в ловушку, готовые просить, умолять, кричать.
А нож был раскалённым углем. Его требовалось остудить, или пламя поглотит и его плоть тоже, и тогда он вонзил лезвие, чувствуя, как жажда берёт верх, как мягкие ткани тают под ледяным напором ножа, находя сладостное удовлетворение во влажной прохладе, окружавшей каждый удар; он резал, рвал, раздирал на части, вверх и вниз, глубже, по кости, по щекам, ушам и даже глазам, этим зеркалам обмана, упивался методичностью бойни, чувствуя, как облегчением смывает расщепление, и не обращал внимания на кулаки, что колотят в спину, на пустые попытки человеческих рук вырвать его из тисков предначертанной встречи; но он не спешил, он резал и снова вонзал нож, чувствуя, что время остановилось, чувствуя, как жар в ладонях и холод, так пугавший его прежде, испаряются; голова перед ним начинала сползать со скользкого влажного автомобильного крыла, скрывая разбитые зеркала глаз, тело заваливалось на его ботинки, и он ещё раз ткнул ножом в воздух, не в силах остановиться, а потом всё же остановился, и всё, что он мог чувствовать сейчас, — это только полное, бесконечное и живительное облегчение.
Всего на миг.
Пока голос не повторил свою тягучую мантру: «Раньше всегда срабатывало» — и облегчение схлынуло, остался только Ноэль, один, а не двое, на манхэттенском тротуаре перед месивом крови, волос и ткани. Он оглянулся по сторонам, у него кружилась голова от наплыва сенсорных ощущений, а звуки, образы, запахи проплывали мимо него и, наконец, остановились, снова делаясь привычными и узнаваемыми.
— Я убил, — произнёс Ноэль. — Я сделал то, чего он хотел. Я убил. Он победил. Он знал, что победит.
Ноэль разрыдался — мучительно, остро, до бессилия.
— Дай мне нож, — сказал кто-то. — Отдай его мне.
Ноэль выполнил указание. Это уже не имело значения.
— Я убил, — попытался объяснить он. — Он победил.
Его обняли сзади за плечи, прижали ближе, и голос Эрика выдохнул над самым ухом:
— Мы победили, Ноэль. Ты и я.
Их окружали люди в форме, подступая всё ближе и ближе. Вдалеке Ноэль слышал гул сирен, они приближались, но над их пронзительным воем звучал спокойный внутренний голос, повторяя опять и опять: «Мы победили». Это была победа: за Канзаса и Вегу, за Рэнди и Алану, за всех, кто погиб и только мог погибнуть. «Мы победили».