Чтение онлайн

Образованием достойного молодца явно занимался великий педагог по имени Т. Ле-Визор, а хрестоматиями служили фильмы о гангстерах. А возможно, тюрьма приучает любого, угодившего туда, изъясняться одними и теми же скучными, задиристыми, заурядными оборотами полу — и вовсе нецензурного свойства. Я имею в виду тюрьмы англоязычные, касаемо прочих — не знаю.

— Сам укатишь, а нам пехом чесать, а? Ничего себе, струйка! Уж лучше было в Брэндоне окопаться.

— Черт с тобой, — отозвался я, — забирай машину. И прицеп, если не лень. Только девочку выпусти. Обещаю...

На звуке “ю” я развернулся, поймав Хомяка точнехонько в нужном месте и положении. Кухонный тесак возносился ввысь, точно уголовник собрался колоть лед и готовить коктейль на всю честную компанию. Подозреваю, Хомяк всерьез рассчитывал поразить меня меж лопаток. Вором он, возможно, числился заправским (в давние времена), однако в качестве убийцы не стоил и гроша ломаного.

Поднятым ножом ни совершить, ни отразить выпада нельзя. Также не стоит без надобности орудовать палкой наотмашь. Посему я ткнул негодяя под ложечку, словно копьем или штыком работал. Хомяк буквально переломился пополам, подставил стриженый седеющий затылок. Здесь не ударить с размаху было бы уже грешно и ошибочно. Я треснул коварного старца указанным образом, уповая, что череп, не проломлю и лишних затруднений полицейским не создам.

Хомяк повадился бесчувствен, аки скот зарезанный. А я небрежно и беззлобно обратился к Фрэнки:

— Право слово, отпусти ребенка. Не то подойду и отшлепаю. Ремешком.

Разумеется, я пускался на изрядный риск. Вооружись уголовник револьвером, я вряд ли решился бы доводить его до бешенства, потому что взбесившийся homo erectus — да и sapiens, между прочим, — вполне способен придавить гашетку непроизвольно. А вот заколоть ударом ножа в спину возможно лишь по расчету.

— Ну, мистер, теперь не обижайся! — процедил Фрэнки. — Брось дубину! В последний раз говорю: брось! Или...

— Или что? Зарежешь девочку? Но проку-то ни малейшего не получишь!

С вызывающим и преднамеренным пренебрежением я сплюнул.

— Верней, получишь. Палкой по башке. И колотить буду насмерть. Ноги у меня длинные, бегаю как олень, в лесах не новичок, вроде тебя, паршивца. Затравлю, загоню, забью. Хоть одну капельку крови ребенку пустишь — читай отходную молитву. А теперь — выбирай. Отпустишь ребенка — уберешься подобру-поздорову. Не отпустишь через пол-минуты — превращу в отбивную, изрублю на части, а потом утоплю в озере. Каждый кусочек в отдельности. Рыбки быстрей управятся, и опознать никто не сумеет... Ну, скотина, довольно столбом стоять! Ишь, пугало выискалось! В моем родном Денвере такое путало до соседней лавки не решится без мамы дойти. Понял?

Я с ухмылкой созерцал Франки еще несколько мгновений, чтобы ярость парня закипела вовсю. Потом сызнова плюнул и далеко зашвырнул смолистую палку. Сделал неспешный шаг.

— Полюбуйся: пара пустых рук. А ты — с ножом. И трясешься от ужаса, тварь сопливая.

Этого бандюга уже не вынес. Ладно, приятеля шарахнули по башке и даже не потрудились поднять оброненный тесак... Но сейчас безоружный наглец откровенно издевался над самим Франки — могучим, великим и преужасным. Да еще в присутствии дам...

А на закуску, даже никчемные уголовные мозги умудрились понять: не слишком-то я тревожусь об участи заложника. Для успешного бегства парню требовался форд. Заполучить автомобиль, прирезав девочку, подонок не мог. Надлежало убить меня. И Фрэнки двинулся навстречу.

Двинулся с клинком наизготовку. В отличие от Хомяка, молодой громила знал: нож гораздо надежней держать на фехтовальный лад. Помимо этого, Фрэнки не знал почти ничего. Сперва он приближался медленно и осторожно. Я отступил, канадец немедля воспрял духом и ринулся напролом. Я ответил в полном, почти ученическом согласии с наставлениями: сделал пол-шага влево и восходящим пинком вышиб лезвие. Против людей опытных так не дерутся, однако Фрэнки не относился к знатокам... А ботинок из толстой кожи в известной степени защищает ступню от возможных порезов.

Нож вылетел вон из разжавшейся руки, описал длинную дугу, шлепнулся. Ухватив ушибленное запястье, бандит сам отобрал у себя последнюю надежду. Я пнул опять — надлежало выдерживать избранный стиль поединка, Фрэнки нежданно почувствовал, как ноги отделяются от земли и взлетают кверху. Кажется, это называют подсечкой, но в точности не ручаюсь. Я приблизился и осторожно, чтобы не убить ненароком, ударил супостата в голову. Ногой же метнул в озерные воды взятый с бою клинок. Сохранять военную добычу как память не стоило: дешевая пародия на знаменитые лезвия фирмы Боуи. Такие весьма распространены среди охотников, запасающихся надежным оружием на случай схватки с хищным зайцем или кровожадным оленем.

Подобрал оброненный Хомяком кухонный нож. С поклоном вручил Женевьеве, тискавшей и целовавшей возлюбленную дщерь:

— Это, если не ошибаюсь, ваша собственность, сударыня.

Женевьева погладила Пенелопину голову, обернулась. Посмотрела на меня с выражением непроницаемым и довольно странным. Усилием воли я заставил себя позабыть о бутылочке с приправой для салатов, мирно стоявшей в трейлере. Гибель Грегори и Элен Хармс не имела касательства к полученному приказу — втираться в доверие и всемерно беречь от помех и неприятностей.

Я даже непроизвольно отметил счастливое совпадение. Тем более невероятное, что лучшего повода сделаться добрыми друзьями не придумаешь и нарочно. Кем бы Женевьева Дрелль ни полагала Дэйва Клевенджера, не всякий мужчина и не каждый день вырывает вашу дочь из бандитских лап. Да еще с такой доблестью: Будущее выглядело обнадеживающе.

— Да вы настоящий герой, мистер Прескотт, — протянула Женевьева. — И актер чудесный. И режиссер. Ведь умудриться надо — целый спектакль закатил! Писать не пробовали?

Я настолько ошалел, услыхав сию тираду и заработав оглушительную оплеуху, что позабыл рассказать, как пятнадцать лет промышлял исключительно литературным трудом.

— Паршивый лицемер! — зашипела Женевьева.

Подобно морским пехотинцам я бойскаутам, нашей братии надлежит руководствоваться девизом “всегда готов”. Но уж к этому я, сознаюсь, не готовился. И на мгновение ощутил себя то ли оскорбленным, то ли спятившим.

— За что?! — возопил я безо вся кого напускного удивления. Ибо изумился вполне и всецело искренне.