Октябрь
Шрифт:
— Боже мой, он вспыхнул, как девушка! Такой отважный и сильный и вдруг испугался кисейной барышни. Ну, скажите хоть что-нибудь, например: «папа» или «мама». Ну! — она тормошит его, заглядывает в глаза и не может определить: карие они или черные. — Ну, тогда давайте по порядку, как на экзаменах — ваше имя? Тимош? Чудесно. Вы, наверно, сын гетмана? Нет? Очень жаль. Вы читали эту книгу? А что же вы читали?
Не задумываясь, он перечисляет прочитанные книги.
— А Мопассана читали? — не унимается барышня.
— Нет.
— Гюго?
— Полное собрание.
— Дюма?
— Отца и сына.
— Ну, вот видите, какие мы с вами образованные. Это все — французы. Я читаю их в подлиннике. Очень легкий язык нужно только «эр» произносить вот так: «ме-еси», «ме-ек-еди» и говорить в нос. Повторите.
Тимош не отвечает.
Они должны сейчас расстаться, дороги расходятся.
Но что-то безотчетное внезапно удерживает ее:
— Удивительно, я только теперь увидела вас по-настоящему. Шла всё время рядом и не видела, — она потупилась, но тотчас вскинула голову, — какие у вас ясные глаза. Совсем детские. Никогда не видела таких.
Она снова потупилась, потом вдруг наклонилась: внизу в придорожном кустарнике в липких нитях метался и трепетал маленький мотылек с неяркими серовато-голубыми крылышками. Порывистым, почти судорожным движением девушка подхватила мотылька, торопливо, неспокойно, словно происходило что-то очень важное, решающее для нее, принялась освобождать его от паутины, расправлять крылышки. Потом подняла вверх на раскрытой ладошке:
— Лети!
Но мотылек оставался недвижимым.
Тогда она опустила его на душистый нежный цветок и что-то прошептала, чуть заметно шевельнув губами. Глянула вниз, на туго натянутые нити паутины, на сухие, напряженные угловатые лапы, притаившиеся в черном углу, вздрогнула и брезгливо отвернулась:
— Скажите, — заглянула она в глаза Тимоша, — у вас бывает такое чувство, ну, вот — хочется вырваться, убежать…
Тимош не понял ее.
— А бывает так: окружающие люди кажутся вам чужими?
Тимош снова не понял.
Она нахмурилась:
— Ну, мне пора… Уже — город…
Зашагала было прочь — торопливые, сбивающиеся шаги провинившегося ребенка. Внезапно вернулась, остановилась, всматриваясь в зеленую веселую даль:
— А наши березки все-таки виднеются! — тряхнула тяжелыми косами. — Смотрите, вот видна уже ограда городского сада. Я бываю там каждое воскресенье.
…Дома Тарас Игнатович озабоченно допытывался:
— Где ты пропадал? Я ведь звал тебя.
Тимош буркнул что-то насчет казаков.
— Казаки, казаки, — рассердился старик, — не видал казаков, что ли? Голову на плечах нужно иметь, — и придвинулся к Тимошу. — Слышал питерского?
— Питерского? — рассеянно переспросил Тимош. — Какого питерского?
— Да ты что, не слыхал? Ты где был? Или у тебя от страха всё в голове перемешалось! — и крикнул жене: — Вот, старуха, дожили. Любуйся — это, значит, я его на сходку за ручку водил! Додержали молодца до венца! Довольно. Завтра па завод. На шабалдасовский.
— Я на паровозный хотел, — попытался отстоять свое Тимош, — и отец там работал.
— На паровозном место не приготовлено. Ты на шабалдасовском оправдай себя.
Ночью Тимош кричал во сне, бредил, кого-то звал. Промаялся до утра. Прасковья Даниловна так и осталась в полной уверенности, что сходки и политика не под силу ее слабенькому, хворому младшенькому.
На завод, разумеется, за один день устроить не удалось, только в начале следующего месяца обещали определить парня, намекнув Ткачу, что нужно будет прибавить в метрике годок-другой.
В воскресенье с утра отправился в городской сад.
Все лужайки и дорожки были забиты гуляющими парочками, на полянах играли в горелки, водили хоровод, на площади перед входом в сад кружила карусель. Публика кругом была простая, местные девчата и парубки, Тимош чувствовал себя легко, по-домашнему и даже самому себе казался уверенным и франтоватым. Однако мало-помалу уверенность его исчезала, а празднично начищенные сапоги покрылись пылью. Когда Руденко решил уже, что не увидит ее, девушка возникла перед ним в ослепительно белом платье.
Она была не одна — смуглая подруга, строгая, прямая, как жердь, держала ее под руку. Тимош никогда не видел такого уничтожающего взгляда и вдруг почувствовал, что праздничная рубаха его неладно скроена, рукава невыносимо коротки, а брюки узки, и что на сапоге, на самом видном месте, огромная латка.
Девушка, заметив его смущение, приказала спутнице:.
— Ступай, Зинаида, я догоню тебя, — и шепнула Тимошу: — Видишь, я не могу сегодня. Приходи в субботу к вечерне в храм Благовещенья. Прощай.
В субботу вечером, задолго до ужина, Тимош стал собираться.
— Ты куда? — насторожилась Прасковья Даниловна.
— Да так… к товарищу.
Прасковья Даниловна глянула на парня, украдкой по косилась на Тараса Игнатовича, но старик был занят своими мыслями и не обратил внимания на ответ младшенького. Прасковья Даниловна продолжала с тревогой поглядывать на приемного сына.
— Ну, тетя-мама, — вспыхнул Тимош, — ну, что вы так!
— Ой, смотри, Тимоша, грех тебе великий!
— Ну, сказал ведь…
Она проводила парня до двери:
— Гуляешь, — это ничего. Все молоды были. Я другого боюсь.
— Не надо, мама, было — прошло!..
— Добро, добро, Тимош. Вижу, сейчас у тебя иное на душе. Ну, счастливо, сынок.
— Спасибо, мама!
Он торопливо ушел, уверенный в том, что и на его улицу заглянул праздник.
Однако с каждым шагом беззаботность покидала его.
— Не придет, не придет, не придет, — стучало сердце.
Она не пришла.
Неделю промучился Тимош, места не находил. Хоте было пойти к прежним товарищам — душа не лежала, и гулянки, и карты опротивели. Оскорбляла грубость, грязь, хотелось, чтобы всё кругом было красивым, хорошим.