Октябрь
Шрифт:
Тимош грубо оборвал ее:
— Я не могу так. Не хочу. Что я тебе, мальчик — в игрушки играть?
Маленькая ласковая ручка, самыми кончиками пальцев прикоснулась к его губам:
— Замолчи. Ты сам не знаешь себя. Ты — хороший, значит, можешь. Всё можешь ради меня, — девушка легким движением оттолкнула Тимоша. — Ну, вот, мы пришли. Видишь этот домик? Завтра в шесть вечера ты постучишь в крайнее окно три раза. Только, пожалуйста, не вздумай и вида подать, что у нас с тобой близкие отношения. Не вздумай смотреть на меня такими глазами. Зина ничего не должна знать. Зина — моя подруга, ты встречал ее в саду. Она… — девушка поднялась на цыпочки и прошептала таинственно: — она социалистка! Ее мама работает в Обществе трудящихся женщин. Я не знаю, что это такое, но, наверно, что-нибудь нелегальное. Так что ты, пожалуйста, в их присутствии не говори о чем-нибудь таком, ну, там о цветах, поцелуях, любви. Лучше всего, если ты скажешь что-нибудь об освобождении женщин. Хоть несколько слов. Ну, хоть так: «Ах, положение женщин в нашем обществе…» Потом еще запомни слово: «эмансипация». Повтори, пожалуйста: «эмансипация». Ну, вот, хороню. Теперь они тебя целый год будут чаем с сухарями поить. А главное — мы сможем у них заниматься по предметам. И Зина охотно станет помогать.
Расстались они друзьями, но Тимоша мучила, а не радовала новая дружба.
На следующий день он явился в назначенный час.
Девушка поспешила представить его семье Кривицких:
— Рабочий завода акционерного общества «Шабалдас и K°» Руденко Тимофей. Его старшая… сестра…
Тимош удивленно глянул па кисейную барышню, но та бровью не повела:
— …Его старшая сестра замучена генерал-губернатором. Младшая еще и теперь мучится в невыносимых условиях. У нас с ним равноправные товарищеские отношения, и мы говорим друг другу «ты».
Этого оказалось совершенно достаточно, чтобы на столе мигом появились серебряный граненый, чрезвычайно интеллигентный самовар, маленькие фарфоровые, почти прозрачные интеллигентные чашечки, маленькие тоненькие интеллигентные сухарики и даже печенье «Альберт».
Заговорили о судьбе русской женщины, Тимош два раза весьма удачно произнес слово «эмансипация», и дело было решено — еще один экстерн, кажется, двенадцатый по счету, закрепился в доме Кривицких.
Через неделю или немногим более после того Тимоша вызвали в главную контору завода.
— Руденко из механического?
— Я.
Стеклышки пенсне оглядели парня с ног до головы:
— Тэк-с. Превосходно. Потребуется — позовем. Ступай.
На этом первый разговор и закончился.
Руденко поспешил на цеховой двор, не особенно задумываясь над тем, зачем потребовали его в контору. Но и цехе встретили его настороженные взгляды:
— Зачем вызывали?
— Да почем я знаю.
— Спрашивали что-нибудь?
— Ничего не спрашивали.
— Правду говоришь?
— Да что вы пристали!
Тимош всё еще не придавал значения происшедшему, расспросы товарищей удивляли и раздражали его. Едва дотянув до вечера, поспешил на Заиковку, в дом Кривицких, однако там его ждала неудача. Общество трудящихся женщин давало благотворительный бал, и Елена Павловна Кривицкая с дочерью вынуждены были танцевать первый вальс во имя эмансипации.
Занятия пришлось отложить на воскресенье.
— Я вообще полагаю, — сказала Елена Павловна на прощанье, — полагаю, что вам лучше всего построить программу по примеру воскресных школ. Буду очень счастлива, молодой человек, если таким путем мы отвоюем для вас место в обществе..
«Место в обществе. Нет места. Без места. Да что они, сговорились?» — с досадой думал Тимош, возвращаясь домой. Самым горьким было то, что он не увидит ее до воскресенья.
Целую неделю он сгребал стружку с таким жаром, точно это были золотые россыпи.
Товарищи насмешливо поглядывали на него.
— Стараешься?
— Мастер, озираясь на мелькавшую лопату, обходил Руденко стороной.
В субботу Руденко неожиданно встретил ее на площади, у заводских ворот. Она ждала Тимоша вместе со всеми женками, караулящими мужиков и получку.
— Я знаю, что вы в субботу кончаете раньше, — проговорила девушка, беря Тимоша под руку, — я нарочно пришла. Во-первых, соскучилась, а во-вторых, завтра там у них ни о чем не сможем поговорить…
Тимош обрадовался непредвиденной встрече и готов был слушать всё, что угодно, лишь бы звенел ее голос, ласковое, по-детски картавое «эр». Он привык уже к сбивчивой речи девушки, но всё еще не мог угнаться за неожиданными поворотами, внезапными решениями и вопросами, — почти ничего не запоминая из того, что она говорила:
— Мама очень изменилась. Стала такой требовательной, болезненной. Мы не привыкли нуждаться. Не знаю, удастся ли окончить гимназию. Шестнадцать лет для девушки — это совсем не то, что для вас. Вы, мальчишки, такие счастливые…
Внезапно она остановилась:
— Прощайте, прощай до завтра Пожмите мою руку. Крепче, так, чтобы стало больно. Вот теперь хорошо, — она освободила его руку, отпустила Тимоша. Вдруг остановила:
— Давайте померяемся ростом. Ой, вы намного выше меня. Это хорошо, терпеть не могу, когда женщина выше мужчины. Прощай!
Тимош не мог понять, зачем понадобилась ей эта встреча. Ни о чем не мог думать в тот вечер, только всё время видел ее рядом с собой — маленькой-маленькой.
На заводе на следующий день в обеденный перерыв подошел к нему конторщик:
— Четвертуха с тебя.
— Чего? — переспросил Руденко.
— Четвертуха, говорю. Потому, — в рубашке родился. Что ему нужно, этому прыщавому молодцу?
— В люди выходишь, — продолжал завистливо поглядывать на Руденко конторщик, — в кладовую переводят. Помощником кладовщика.
— В кладовую?
— Да ты что, ничего не знаешь? Младенец? Херувим? А сам, небось, пороги обивал…
— Ану, проваливай! — крикнул Тимош. — Ни в какую кладовую не пойду. Не канцелярская крыса!
— Поду-маешь! — отскочил конторщик. — Не пой-де-ет. Побежишь, а не пойдешь.
— Так и передай. Пускай не очень беспокоятся.
Вечером за столом он спросил Тараса Игнатовича:
— Дядя Ткач, вы хлопотали обо мне в конторе?
— Ничего не хлопотал. Про что говоришь?
— Ну, насчет перевода в кладовую.