Чтение онлайн

Ядовитые грунтовые воды Пешкалека преследовали меня и во сне. Штрассенхаймская церквушка вдруг выросла до размеров собора, с крыши которого химеры изрыгали на землю зеленую, желтую и красную воду. Когда я разглядел, что собор был резиновый, ему пришел конец: он лопнул, и из него потекла мерзкая бурая жижа. Я проснулся, когда она достигла моих ног, и уже больше не мог уснуть. Во время разговора с Пешкалеком мне не было страшно. Теперь меня охватил страх.

Я вспомнил рассказы отца. Пока я ходил в школу, он ни словом не упомянул о своем участии в Первой мировой войне. Мои школьные товарищи хвастали подвигами своих отцов, и мне тоже хотелось рассказать что-нибудь об отце. Я знал, что он несколько раз был ранен, награжден и повышен в звании. Это можно было рассказать, этим вполне можно было похвастать. Но он не хотел. Разговорился он только в последние годы перед смертью. Мать уже умерла, отец страдал от одиночества, и, когда я его навещал, он говорил обо всем, в том числе и о войне. Может, хотел разубедить меня в том, что нам необходимо было расширить свое жизненное пространство, даже ценой войны.

Он был трижды ранен. Первые два раза вполне пристойно, как он выражался, — осколком снаряда под Ипром и штыком под Пероном. В третий раз его рота попала под Верденом в газовую атаку.

— Горчичный газ. Не желто-зеленый вонючий туман, как хлорный газ, который ты видишь и от которого можешь защититься. Горчичный газ — штука коварная. Ты ничего не видишь и не чувствуешь никакого запаха. И если ты случайно не заметил, что твой товарищ схватился за горло, или просто не почувствовал опасность хребтом и не натянул противогаз в последнюю секунду — тебе крышка. В одно мгновение.

Его «чувство хребта» сработало вовремя, и поэтому он выжил, в то время как большинство солдат его роты погибло. Но он тоже успел получить свою дозу, стоившую ему нескольких месяцев мучений.

— Температура — это еще полбеды. А вот тошнота и головокружение, хотя ты почти не двигаешься… И постоянная рвота — день и ночь все блюешь и блюешь… А кроме того, горчичный газ выедает глаза. Это было хуже всего — страх, что ты навсегда ослеп.

Я слышал эту историю про газовую атаку несколько раз. Каждый раз, когда отец рассказывал о том, как натягивал противогаз, он закрывал глаза и держал руку перед лицом до того момента, когда начиналась последняя часть рассказа: о выписке из лазарета.

Знала ли Лео о том, к чему мог привести ее «праздничный костер»? Хотела ли она этого? Не потому ли она сама себя так сурово судила и терзалась угрызениями совести? Представить себе, что Лемке ничего не знал о возможных последствиях, я не мог.

Я все больше трезвел. Терроризм в Германии. Где-то я вычитал, что история повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса, и терроризм семидесятых годов, страсти по поводу него и борьбу против него я всегда воспринимал как фарс. Теперь я спросил себя: не ошибся ли я? Боевые отравляющие вещества в воздухе, в воде и в земле — это уже не фарс. А я путешествую с Лео по Франции и Швейцарии, как будто жизнь — это одна сплошная весна.

Так к моему страху прибавились еще и угрызения совести. Как я ни ворочался в постели, я никак не мог найти удобного положения. Закрывал ли я глаза или держал их открытыми — мысли кружили вокруг одной и той же темы. Они вертелись на месте, тупо и болезненно, пока не забрезжило утро, не запели птицы, пока я не принял душ и вновь не превратился в самого себя — трезвого, рассудительного, скептического Зельба.

В субботу я пообещал Бригите и Ману поездку в Гейдельберг. Покупки, мороженое, зоопарк, замок — одним словом, полная программа. Мы поехали на поезде Верхнерейнской железной дороги и прибыли на Бисмаркплац.

Я давно здесь не был. Теперь здесь все было лиловым: автобусные остановки, киоски, скамейки, урны для мусора, фонари. Со всей этой сиреневостью диссонировали желтый почтовый ящик и серый Бисмарк.

— Смотри-ка, женское движение завоевало Бисмаркплац. [39]

Бригита резко остановилась.

— Опять ты со своим дурацким мужским шовинизмом! Фюрузан, видите ли, подавляет свободу Филиппа, я подавляю твою свободу, а теперь женщины завоевали еще и Бисмаркплац!.. И ты, бедняжка, уже не знаешь, куда и…

— Бригита! Я же просто пошутил.

— Очень смешная шутка!

Она пошла дальше, ни словом, ни жестом не предложив нам следовать за ней, и я почувствовал себя виноватым, хотя совесть моя была чиста. Когда она вошла в книжный магазин «Браун», я остался на улице. Может, мне надо было войти и проследовать вместе с ней в отдел «Новая женщина»? Со смирением во взоре, понурой головой и участливыми вопросами? Ману и Нонни остались со мной.

Мы наблюдали плотное движение на Софиенштрассе.

— А где они выезжают? — Ману показал на машины, которые исчезали в подземном гараже на Софиенштрассе.

— Наверное, вон там, за деревьями.

— Они что, могут выезжать там, где мы недавно парковались?

Я не понял его.

— Но это же было… Ты имеешь в виду подземный гараж за церковью Святого Духа?

— Ну да, такое бывает — машины выезжают совсем в другом месте, не там, где они въехали. По-моему, это классно, если можно из одного гаража попадать в другой, когда там нет свободных мест или наверху пробка. Сам подумай! — Он посмотрел на меня как на умственно отсталого и пустился в подробные объяснения.

Я не слушал его. Его фантазии на тему подземных транспортных потоков напомнили мне пешкалековские потоки отравленных грунтовых вод.

— Ты же меня не слушаешь!

Из магазина вышла Бригита. Я купил ей широкую юбку, а она мне короткие штаны, в которых я выглядел как британец на реке Квай. [40] Ману нужны были джинсы, но не какие-нибудь, а совершенно определенного вида, и мы прочесали всю Хауптштрассе до церкви Святого Духа. Густые толпы занятых шопингом потребителей в пешеходных зонах вызывают у меня как с эстетической, так и с моральной точки зрения не больше симпатии, чем партийные манифестации или марширующие солдаты. Но я уже никогда не услышу на Хауптштрассе веселого перезвона трамваев и бодрого бибиканья машин, не увижу людей, деловито шагающих куда-то, где можно заняться чем-нибудь полезным, а не только глазеть, закусывать и делать покупки.