Нейропат
Шрифт:
— Точно. Тебе предстоит поехать в Нью-Йорк и вытащить Фрэнки из больницы. И как можно скорее привезти ко мне.
— Сегодня вечером? — спросил Томас, одолеваемый необычайной сонливостью. Тело его стало тяжелым, как тело утопленника.
«Характерно для критической точки стресса... Мне нужно... нужно...»
— Послушай меня, Паинька... Это люди умные... могут быстренько все просчитать. В данный момент наше единственное преимущество в том, что они дезориентированы. Но еще важнее подумать о Фрэнки. Ты же знаешь правило. Нервные клетки не восстанавливаются. Даже пока мы говорим, имплантант Маккензи все глубже и глубже внедряется в его мозг. Его надо извлечь — и чем скорее, тем лучше.
Тело Сэм, холодное, неподвижное и нагое, лежало на полу, покрытом кровавыми потеками. Томас подумал о том, что жизни — это все равно что границы собственности. А Нейл мчался напрямик, не признавая границ. Кто может сказать, куда он свернет?
— Ты сумасшедший, — сказал Томас.
— Сам знаешь, что это не так, — ответил Нейл, пожимая плечами. — Говоришь это лишь потому, что терпеть не можешь психически здоровых людей.
«Нажми на спусковой крючок. Господи Иисусе, просто нажми на спусковой крючок...»
Его рука с пистолетом опустилась.
Глава 16
30 августа, 23.39
Раздался рев, и, открыв глаза, он у видел ослепительный свет фар, надвигавшаяся на него машина вихлялась из стороны в сторону, столкновение было оглушительный,металл смялся в гармошку, автомобильная рама погнулась, раздулась воздушная подушка, что-то острое ринулось навстречу, заскрежетала искореженная ось. Грохот катастрофы, от которого лопались барабанные перепонки.
Он был мокрым и неподвижным. Мокрым насквозь.
Что-то не в порядке было с подбородком. Подбородок пропал.
Томас проснулся от шума, с которым его «акура» пропахала обочину. Он вскрикнул, нажал на тормоза. Колеса проскакали по поросшим дерном буграм и рытвинам. Несколько мгновений он просидел неподвижно, мотор работал на холостом ходу. Томас рыдал, пока кто-то из другой машины не похлопал его по плечу — какой-то добрый самаритянин, желавший удостовериться, что с ним все в порядке, и напомнивший о полиции.
И Фрэнки.
Машина рванула с места, корпус ее задрожал. Колеса проехали по гравию, и Томас уже вновь мчался по автостраде, поеживаясь при воспоминании о своем сне.
Все это не имело никакого значения.
— Слава богу! — крикнул Миа, он бежал через лужайку в желтом круге огней, освещавших подъездную дорожку. — Слава тебе господи, ко всем чертям!
Томас загнал машину на стоянку.
— Миа, — только и мог он сказать, обращаясь к подбегающему человеку.
Пропитанный бензином запах шоссе витал в воздухе.
— Черт, Томми. Черт-черт-черт-черт! — Его сосед номер один чуть не плакал. — А я уж было думал, что ты погиб. Христом Богом клянусь, вот те крест, так и думал, что ты уже покойничек!
Томас кивнул, безучастно уставившись в безумные глаза Миа. На какое-то мгновение все снова вернулось под контроль.
— Мне нужно... — Что-то болезненное утянуло его голос в омут тишины. — Мне нужна твоя помощь, Миа. Думаю, одному мне не справиться.
— Что угодно, Томми! Все, что угодно!
— Мы должны отвезти Фрэнки Нейлу.
— Нейлу... — начал Миа и осекся, его лицо было изумленным и смертельно испуганным.
Томас изучающе посмотрел на него: глубокомысленные очертания носа, цинично глубокие морщинки в уголках глаз — все то, что Теодор Гайдж мог увидеть, но никогда не смог бы узнать.
Лицо друга.
По непостижимой для обоих причине они взяли древнюю «тойоту» Билла.
— Сидишь, как на унитазе, — ломким голосом сказал Миа, усевшись за руль. Пол машины был невероятно высоким — чтобы увеличить дорожный просвет, как предположил Томас, — поэтому они были вынуждены сидеть, едва не упираясь коленями в подбородок. — Чего удивляться, что Билл всегда охаивает меня, когда едет домой.
В Пикскилле холеные машины степенно проезжали мимо ярко освещенных лотков, торгующих едой по умеренным ценам. Нескончаемый кордебалет уличных фонарей отражался в капоте и лобовом стекле машины. Уставившись в ладони на удивление спокойных рук, Томас описывал события второй половины дня, как мог бы журналист: верный деталям, безразличный к их скрытому смыслу.
— Так ты ее застрелил? — вскричал Миа. — Господи Иисусе, Томми! Господи-черт-черт-черт!
— Пах! — сказал Томас, выставив палец наподобие пистолетного дула.
Он все еще видел Сэм, падавшую в облаке крови и всплеснувшихся волос. Пистолет, уставленный в потолок. Груди, зависшие в состоянии свободного падения. Казалось, что он одновременно рыдает и зубоскалит, хотя лицо его оставалось профессионально бесстрастным и деловитым.
— Ты что, обкурился?! — воскликнул Миа, громогласный, как водитель-дальнобойщик. — Курам на смех! — Он всегда переходил на алабамский говор, приходя в неистовство. Всегда переходил на «родной язык». — Господи, так ты убил... черт-черт-черт! Из моего пистолета! — Он прижал ладонь ко лбу. — Агента ФБР!
Томас почувствовал, что виновато скрипит зубами, несмотря на эмаль, отлакированную зубной пастой. Миа был зрителем, который выскочил на сцену из первых рядов. Только крепкая рука Томаса удерживала его в свете софитов. Только необходимость. И почему это должно было сковывать его? Ведь это же не природное бедствие. Не будет никаких корреспондентов в дождевиках, никаких суфлеров, камер, на которые нужно производить впечатление. Дни взаимных обязательств давно миновали. Границы собственности, словно кости, пропороли мягкие ткани сообщества; мир превратился в огромное лоскутное одеяло из демилитаризованных зон. Обрезанию подверглось каждое сердце. Все окна были закрыты, как при всеобщем затемнении. Кому какое дело до соседей, если лужайка у них подстрижена как надо и они вовремя приглушают звуки своих приемников?