Чтение онлайн

Через три дня Игнат весело заявил, что Генрих Иваныч приехал.

Действительно, Зиммер явился в Шлиссельбург и, проведя день спокойно в безделье и беседе с комендантом, на другой день занялся своими арестантами, которых по очереди вызывал к себе и допрашивал…

Однако очередь до Львова не дошла. Старик сидел целый день в тщетном ожидании, что его вызовет немец, от которого теперь во многом зависит его судьба. Дело его вообще тянулось и затягивалось. Казалось, что начальство было занято исключительно одним: найти его бежавшего сына и тогда уже приняться за обоих вместе.

А между тем Павел Константинович, зная, что сын на свободе в самой столице, недоумевал… Как же они его ищут и где ищут? И как Петя не боится, что попадется здесь кому-нибудь из них на глаза? Впрочем, правда, помимо офицера Коптева, никто здесь Петю не знает в лицо.

Сидя ввечеру в своей камере среди полной, мертвой тишины, Павел Константинович думал и вздыхал о том, что здесь уже не услышишь и не увидишь среди ночи камушка в бумажке, влетающего в окно. Камера его была во втором этаже, окно высоко от земли, а внизу кругом был не двор, а расстилалась пустынная равнина.

«Да и знает ли Петя, — думалось Львову, — где я теперь? Скажут, увезли. А когда он допытается, что я в Шлиссельбурге? И найдется ли здесь у него способ давать о себе весточки?»

Уже было совершенно темно, и только молодой месяц, светивший в окно, освещал камеру Львова, когда он, не слыхав шагов по коридору, услыхал вдруг скрипение ключа в замке. Дверь приотворилась немного, что-то упало на пол, а дверь снова заперлась, и снова скрипнул замок.

Сердце подсказало Львову, что это все то же, это записка от сына. Это все та же диковина. А здесь, в крепости, это уже чудо полное.

Старик бросился и поднял, действительно, маленький камешек в бумаге. Но это не был исписанный лист. На нем было только несколько строк.

Но напрасно старался Павел Константинович прочесть их. Было слишком темно. Он вздохнул, положил бумажку за пазуху и решил терпеливо ждать утра.

В то же время от двери Львова по коридору осторожно шел Зиммер и, войдя в каморку сторожа Игната, повесил на гвоздь связку с несколькими большими ключами. Рядом висело еще две таких же связки, по пяти и по шести ключей каждая. Затем Зиммер сел на ступеньки лестницы, которая начиналась у каморки и спускалась во двор. Через минут пять по ней поднялся Игнат с жестяной кружкой, в которой был квас.

— На вот… — сказал он, — в другой раз ночью, воля ваша, не пойду в подвал. Чуть было в темноте не свернулся. Расшибся бы до смерти.

— Спасибо, Игнат… — ответил смеясь Зиммер. — Так приключилось. Днем буду всякий день вашим квасом пользоваться. Просто диво, а не квас. А ночью обещаюсь тебя не гонять за ним.

И, напившись, Зиммер простился и пошел вниз. Выйдя во двор и перейдя его, он вошел в другое здание, где было его временное помещение в три комнаты, из коих одна была большая, со столом, покрытым сукном, где лежали тетради и книги. Здесь Зиммер допрашивал всех своих подсудимых, переведенных в Шлиссельбург.

Он разделся, лег и, улыбаясь в темноте, был, казалось, особенно радостно настроен.

Между тем Павлу Константиновичу плохо спалось. Едва начал брезжить свет, как он уже встал и пробовал близ окна прочесть написанное на бумажке. Наконец ему удалось разобрать все… Старик ахнул тихо, задохнулся, затем доплелся до кровати и сел. Он прочел: «Батюшка-родитель! Завтра в полдень поведут тебя к допросу. Увидишь меня. Не выдай себя. Приготовься. Не погуби замешательством и себя, и меня при посторонних людях».

Как провел время от зари и до полудня встревоженно-счастливый Павел Константинович, он сам не помнил. Но он был готов глазом не сморгнуть. Конечно, ни г-н Зиммер, ни кто-либо другой, чиновник или писарь, ничего не заметят.

Однако ровно в полдень, переведенный через двор и введенный в большую комнату, где сидело начальство — судьи, старик смутился и переменился в лице. За столом, в средине, между двух чиновников, сидел его Петя, бодрый, веселый, улыбающийся, но смущенный тоже…

И начался допрос. Важно и строго допрашивал его сам Петя. А самого судьи г-на Зиммера не было налицо.

Допрос длился не долго…

— Вам, кажется, господин Львов, что-то не по себе?.. Хвораете, что ль? — сказал Петя. — Отложить допрос до завтра.

Павел Константинович вернулся в свою камеру, и, когда за ним заперлась дверь, он опустился на колени, заплакал и начал креститься.

В маленькой деревушке, среди глуши Жиздринского уезда, верстах в пяти от села Караваева, принадлежащего господам Львовым, появились новые, незнаемые люди, разместились по разным избушкам, объявив себя землемерами. Им было поручено исправить межу между имением московского помещика, которому принадлежала эта деревушка, и соседом его, другим помещиком — немцем, недавно приобретшим конфискованное у дворянина имение.

Барина, которому принадлежала деревушка, не было в имении, он жил всегда в Москве. Его управитель — простой крестьянин, — узнав о прибытии землемеров, только развел руками и струхнул. Следовало бы барину написать, а грамотных никого не было. Как раз оттягают землицу у барина в пользу немца.

Землемеры — три человека, два простых, уже пожилых, которые смахивали на солдат, и с ними начальник их, одетый не то по-русски, не то по-немецки, но, по счастию, очень добрый, тихий и даже ласковый со всеми.

Сначала крестьяне деревушки были перепуганы, сами не зная чего, но затем привыкли к своим новым обывателям. Землемеры занялись своим делом, ходили по полям, мерили землю, но довольно лениво. Пробыв в лесу или в поле несколько часов, они возвращались, а затем дня два-три вовсе не выходили на работу.

Сказывали, что межевой чиновник в эти дни пишет в бумагу все, что смерил. В действительности чиновник ничего не делал и отсутствовал Бог весть где и почему.

— Чудные землемеры! — говорили крестьяне.