Чтение онлайн

То же он сделал и теперь по отношению к Бурцеву.

По счастью, оказалось, что в данном случае имеющий большое общественное значение гордец дворянин случайно попал в исключительное положение. Он должен сделаться или самым отчаянным врагом немецкой партии, или слугою ее.

И Зиммер рассказал странную историю юной Елизаветы Бурцевой, которая по личному приказанию государыни была отправлена на прачечный двор для стирки. Приключение это до слез рассмешило Шварца.

— Государыня рассердилась, приказала, а потом забыла! — прибавил Зиммер. — А доложить о ней некому. А кто и помнит, тот боится.

— Дело простое, — ответил Шварц. — Но думаете ли вы, что мы такой дешевой ценой — прощением молодой девушки — можем закупить Бурцева?

— За это я берусь! — смело заявил Зиммер.

— В таком случае повидайте его и переговорите. Сторгуйтесь! И если он пойдет на наше условие, то через два дня его девочка будет прощена.

Разумеется, Зиммер, повидав старика, не стал убеждать его в необходимости регентства герцога Бирона и не поставил ему никаких условий. Он объяснил искренно, в чем дело, как он действует, и просил только Бурцева держать себя тише, не давать волю языку. А в крайнем случае, если кто-нибудь когда-либо спросит его мнение о будущем регентстве герцога, то отвечать осмотрительнее, не выражая ни особенного согласия и удовольствия, ни негодования и гнева.

Старик, конечно, обещал молчать. Это все, что он мог, и то с трудом.

На третий день после этого разговора в дом явился дворцовый офицер, и Бурцев узнал, что его внучка прощена государыней и наутро может на прачечный двор не ходить.

Между тем Зиммер, перейдя из-под начальства Лакса в другое отделение, где ведались подмосковные сыскные дела, деятельно занимался и по должности.

Однажды он попросил разрешения Шварца самостоятельно заняться кое-какими делами и сделать ему особый доклад. Были, по его мнению, арестованные и заключенные, которых следовало освободить немедленно, и были такие, которых следовало заключить в более надежные места, чем подвалы и сараи, прилегавшие к канцелярии. Шварц согласился и даже поблагодарил молодого человека, усердного мастера на все руки.

Занявшись несколькими сыскными делами, Зиммер представил доклад. Оказалось человек двенадцать, которых следовало отпустить немедленно, так как никаких доказательств их виновности не было. Вместе с тем оказалось человека три, которых, по мнению Зиммера, следовало передать Ушакову в Петропавловскую крепость для суда в Тайной канцелярии. Что касается до одного из арестантов, то дело его показалось Зиммеру настолько странным, загадочным, что он попросил Шварца разрешить ему заняться им исключительно. Сделать новый сыск, привлечь новых лиц к допросу, а подсудимого посадить пока в Шлиссельбургскую крепость. Этот последний был некто Львов.

— А, знаю! — заметил на это Шварц. — Действительно, дело это осложнилось еще и тем, что везли сюда двух Львовых — отца и сына. А сын с дороги бежал, убивши конвойного солдата, быть может, даже закупив офицера…

— Совершенно верно! — сказал Зиммер. — Но к этому делу примешивается нечто. У меня есть подозрение, что Львов-сын находится в Петербурге, что у него здесь есть родные, и довольно богатые. Все это может кончиться тем, что отец его точно так же бежит. Вот поэтому я и прошу это дело, в числе нескольких других, поручить мне!

Шварц, конечно, согласился на предложение Зиммера, и около дюжины дел совсем перешло к нему на рассмотрение, в том числе дело о двух дворянах Львовых: одном бежавшем и другом — находящемся в заключении при канцелярии.

Через дня три после объяснения Зиммера с начальником старик Львов был перевезен и заключен в каземат Шлиссельбургской крепости.

Павел Константинович Львов, конечно, уже давно бы извелся в заключении и от отчаяния, и вследствие слабого здоровья… Но он был бодр. Нечто удивительное и необъяснимое поддерживало в нем эту бодрость… Он твердо верил в благополучный исход своего дела.

Да и как было не верить? Совершилось чудо! Раза два и три в неделю в открытое от жары окно его камеры, в которой он сидел один, — и всегда среди ночи — падал камушек, завернутый в бумагу. Львов жадно бросался к нему, развертывал и читал… Это были краткие записки. Но какие? Чьи?! Львов знал, чей это почерк, и почитал все прямо чудом милости Божией. Писал на этих бумажках его сын, его Петя, бежавший из-под конвоя цел и невредим, и живший теперь в том же Петербурге, и хлопотавший по делу отца, и надеявшийся на его освобождение.

И Павел Константинович ждал, верил и горячо молился Богу, прося помиловать его с семьей.

Однажды он был, однако, поражен и упал духом. У него был солдат, служивший ему, приносивший пищу и выводивший его иногда погулять во двор по разрешению главного смотрителя. Солдат полюбил старого барина, обращался с ним почтительно и часто задерживался в его камере ради собеседования и развлечения старика.

Однажды этот солдат объявил Львову, что барина увезут наутро неведомо куда, но по всей вероятности — в Шлиссельбургскую крепость, где ему будет много хуже от строгостей тамошних.

— Ваше дело перешло в руки другого, — сказал солдат. — Вот он, должно, это и порешил. Звать его Зиммер. Он у генерала Шварца в первых любимцах. Ехида немецкая!

Слова солдата оправдались. Ранехонько утром следующего дня старика вывели и, посадив в бричку с двумя солдатами, повезли в Шлиссельбург. Однако опасения Павла Константиновича не оправдались. Он был посажен в большую и светлую камеру, много лучшую, чем каморка в надворном здании канцелярии.

Старик солдат, сторож того коридора и тех камер, где был заключен Львов, оказался добрым и веселым болтуном и сразу подал надежду заключенному, что ему будет хорошо.

— Да и делом-то вашим заведует душа-человек, хотя и немец, — сказал старик, по имени Игнат, когда на второй день Львов уже полюбился ему.

— Зиммер? — сказал Павел Константинович.

— Да, Генрих Иваныч. Золотой человек.

— А мне в Петербурге говорили, что он злющий.

— Как можно! — воскликнул Игнат. — Добрее не сыщешь. Этот вас не обидит зря и в обиду не даст. Я его уж давно знаю. Месяц ли, больше — не упомню.

И Игнат рассказал Львову, что Зиммер — большой приятель с комендантом и бывает у них запросто в гостях, а теперь станет бывать по делу, так как двух или трех арестантов, делами которых он заведует, перевезли к ним в Шлиссельбург.