Названец
Шрифт:
— Ну, вот-с!.. — кончил Бурцев. — Хорошее это дело — дворянку в прачки нарядить? И за что?.. За то, что она, пропевши часов десять подряд, стала хрипеть!..
Зиммер сидел молча и наконец вымолвил решительно:
— Обещаюсь вам в это дело вступиться, но не сейчас. Я еще мало привык ко всему, но надеюсь, что скоро многое пойму. Буду знать разные немецкие увертки и финты. И тогда прежде всего постараюсь освободить вашу внучку с прачечного двора. Но только с одним условием. Дайте мне честное слово дворянина, что вы исполните мою просьбу.
— Коли немудрено, понятно, исполню! Мне внучка дороже всего на свете, — ответил Бурцев, просияв.
— Условие мое будет заключаться в том, что вы с нынешнего дня, с этого самого часа и до того времени, что ваша внучка явится с известием, что она прощена и больше гонять ее на прачечный двор не будут, вы ни разу ни единого слова не скажете против герцога, против немцев и вообще против правительства, будете держать язык за зубами так крепко, как никогда в жизни не делали. Согласны ли вы?..
— Я думал, вы попросите совсем иное! — произнес Бурцев с чувством, а затем, приподнявшись, обнял Зиммера, и они поцеловались. — Но скажите и вы мне, что же вы за человек, что служите немцам, а действуете как-то совсем особенно? Вы для них человек неподходящий, зачем же вы пошли к ним на службу?
— А вот хоть бы именно за тем, Алексей Михайлович, чтобы хорошим людям помогать!..
— А их водить за нос, обманывать!.. — вскрикнул Бурцев.
— Пожалуй что и так!
Бурцев подумал несколько мгновений, а потом вымолвил:
— Ну, поцелуемтесь еще раз! Кабы было побольше таких в Петербурге, как вы, то, быть может, все бы пришло к благому концу. Только вот что: трудное это дело, и смотрите, как бы тоже с вами не приключилось чего. Если будет какая проруха, то вам головы не сносить!..
— Мне головы моей не жаль. Я ею играю, правда, но это моя ставка, чтобы проиграть или выиграть некое душевное дело. Когда-нибудь, скоро, я поведаю вам все искренно. Вам одному на весь Петербург, потому что сердце мое лежит к вам, и Бог весть почему, — судьба. Или именно потому, что вы меня обидели, заподозрив, что я прислужник немцев.
XVII
За эти же дни в доме г-жи Клаус, где всегда бывало весело и беззаботно, было некоторое смущение. Больше всех была смущена всегда игриво настроенная, веселая Тора.
Однажды около полудня к Амалии Францевне явился давнишний близкий знакомый и даже ухаживатель за молодой девушкой — Лакс. Он был в парадном кафтане, и во всем туалете его было что-то особенное, как бы праздничное. Он заявил, что имеет сказать нечто важное г-же Кнаус, и, оставшись с ней наедине, объяснился. Он поведал о своей давнишней сердечной привязанности к Fr"aulein Доротее и просил сделать ему честь принять его предложение руки и сердца.
Госпожа Кнаус уже давно, конечно, подозревала намерение Лакса. Сама она не была бы против подобного брака дочери, но Доротея, прежде относившаяся к нему довольно милостиво, с появлением в Петербурге Зиммера совершенно переменилась и в разговорах с матерью заявляла, что сама не понимает, каким образом Лакс мог ей хоть недолго нравиться. А теперь, разумеется, она и слышать не хотела о таком замужестве.
Госпожа Кнаус ответила Лаксу обычным образом. Она объявила, что дочь ее слишком молода, что ей надо обождать выходить замуж, что сама она, г-жа Кнаус, вышла двадцати двух лет и желала, чтобы и дочь ее обождала.
Лакс сконфузился, как бы не ожидая отказа. С той минуты, что он узнал от Зиммера про равнодушие к молодой девушке и вообще про его намерения, он вообразил себе, что препятствий уже никаких нет. Наивно единственным препятствием себе он считал намерение молодого соперника сделать тоже предложение Торе.
Лакс заявил г-же Кнаус, что, если он решается сделать предложение, то по совету самого г-на Шварца, которому этот брак был бы приятен. Амалия Францевна ответила, что она знает, насколько г-н Шварц ценит Лакса, но вместе с тем знает, что ее старинный друг никогда не будет настаивать на том, чего не захочет сама Доротея — его крестница.
Лакс попросил позволения объясниться с самой Торой, но г-жа Кнаус нашла это не совсем благоприличным, противным обычаям, исстари заведенным. Лакс удалился со стыдом, но и вне себя и от досады, и от изумления. Он слишком был уверен в успехе.
И в тот же вечер, несмотря на то что было много народа у г-жи Кнаус, Лакс улучил минуту и все-таки заговорил с Торой. Он спросил у нее, известно ли ей то, что произошло утром. Тора несколько смутилась и тихо ответила:
— Да…
— Ваша матушка передала вам, что я просил вашей руки?
— Да… — снова ответила Тора, все более смущаясь.
— Мне бы хотелось услышать от вас самой, Fr"aulein, что вы не находите меня достойным быть вашим супругом.
— Вы не так выразились! — ответила Тора. — Матушка вам передала главное препятствие. Я повторю то же самое… Я вообще замуж пока не собираюсь и ранее двадцати двух — двадцати трех лет ни за кого не пойду.
— А я знаю человека, за которого вы бы сейчас пошли!.. — вспыльчиво и резко выговорил Лакс. — А уж в особенности теперь…
Тора изумленно поглядела ему в лицо.
— Да, сейчас же бы пошли, если бы он посватался; но он не может этого сделать и никогда не захочет! И вы напрасно ожидаете этого!.. Я знаю, что у него уже давно есть невеста — девушка, которую он давно уже любит и ни на ком, кроме нее, никогда не женится.
Тора, сильно смутившись услышанным, забыла всякие приличия и выдала себя.
— Кто вам сказал это? — выговорила она быстро. — Он сам никогда не говорил этого! Напротив, он говорил, что совершенно свободен и может располагать собой. Я это знаю наверное, стало быть, вы хотите обмануть меня! Я надеюсь, что господин Зиммер будет здесь сегодня вечером, и я сама спрошу у него.