Мстислав
Шрифт:
«Помни, ты внук Святослава, мой внук. Я не знавал поражений, меня не в бою одолели печенеги, вероломством, на порогах подстерегли. Но ты, Мстислав, им за меня отомстил… Ныне ты на ляхов идёшь. К ним я на «вы», не ходил, но совета моего послушай: ищи врага и бой начинай первым. Помнишь игру мальчишек на Святках? Яйцами бились, кто первым ударял, у того яйцо в целости. Не бойся численности неприятеля, разъярённая кошка и пса огромного одолеет. И третий совет мой: воевод выслушай, но поступай по мудрости своей…»
Открыл глаза Мстислав, весь разговор деда помнился. Хороший совет подавал князь Святослав, заповедей этих и он придерживался, когда на хазар ходил и на печенегов. Не намерен он дожидаться, когда королевское войско сражение навяжет. Пусть ляхи говорят: «Русь пришла!»
Через открытый полог видно небо, оно засерело. Поднялся Мстислав, вышел. У хоругви бодрствовала стража, спал трубач. Князь растолкал его:
– Труби подъем, выступать пора.
Перед Киевом Мстислав решил дать дружине хороший отдых. Едва солнце за полдень перевалило, велел остановиться. Гридни пустили коней на луговую траву, а сами стали готовить пищу. Варили щи из кислой капусты с солониной, кашу, приправленную салом с луком.
Далеко окрест разносился запах жареного. Сбросив корзно, день был тёплым, Мстислав шёл берегом реки. Уже и голосов не слышно, далеко стан. Увидел выброшенную на берег корягу, сел. Река будто стоит на месте, едва течёт. На середине плыл сухостой. На нём примостилась ворона. Время от времени она каркала, и ей откликалось воронье, кружившее над лесом.
Солнце коснулось верхушек деревьев, но было совсем светло, весенний день прибывал заметно. Скоро и лето начнётся, травень на исходе, наступят жаркие, изнуряющие дни, и днём придётся делать привалы. Когда Чернигов покидали, Мстислав наказал Димитрию поторопиться с перестройкой детинца и камень свозить. Князю хотелось улицы камнем замостить и, настанет время, город каменными стенами окружить, чтоб был Чернигов для врагов неприступным.
Прошлым летом надумали черниговцы поставить на запруде водяную мельницу. Мстислав одобрил, денег из казны выделил. Давно пора, а то в каждом дворе ручными мелят. В полуверсте от города заработала мельница.
С шумом падала вода на лопасти огромного колеса, ино вращало жернова, из-под которых ручьём стекала в деревянный короб мука. Её стойкий запах висел вокруг. Белый от мучной пыли мельник насыпал муку в мешки, а приезжие мужики грузили её на телеги, увозили в город и по деревням. У мельницы всегда было скопление телег.
Ниже от мельницы черниговцы устроили шерстобитку. Несколько мастеровых чесали и валяли валенки, и черниговских валенках далеко известно, плотные, в носке долгие и тёплые, за ними гости торговые из варяжских земель приезжали.
Мстислав ремесленный люд привечал и старейшинам указал дань им уменьшить. Князь говорил:
– Ремёслами город богатеет.
Было у него желание иметь в Чернигове домницы, чтобы не привозные крицы к кузнецам попадали и не те, в ковке мало пригодные, которые по глухим болотным деревням выплавляли, а добрые, какие и на сталь сгодятся.
О многом мечтал черниговский князь, и его радовало, что старейшины города его поддерживали. В посадской избе князь бывал часто, смотрел писцовые книги, в которых учёт всяким приходам вёлся, а в кованых ларцах хранились долговые расписки, спрашивал с боярина Авдея, ведавшего избой; о приходах и расходах. Боярин хоть сам в грамоте едва смыслил, но при нём был великовозрастный отрок Никодим, обученный отцом Кириллом читать и считать…
Мстислав сидел долго. Сгустились сумерки, и от реки потянуло прохладой. Князь поднялся, направился к стану.
За поворотом реки Мстислав увидел воеводу полка левой руки касога Хазрета, оставшегося служить черниговскому князю даже тогда, когда касоги покинули его.
Он был подобен горному барсу, стремительный, с гордо поднятой головой, и всегда настороже. Хазрета по праву считали верным товарищем. Говорили, что в своё время князь Редедя увёл у него невесту и Хазрет дал слово отомстить князю, но вскорости Редедю убил тмутараканский князь. С той поры Хазрет и служит в дружине Мстислава.
Поговаривали, не одна черниговская красавица пыталась увлечь воеводу, но он их не замечал. Молчаливый, черноглазый касог проходил мимо, вызывая у девиц поначалу недоумение, насмешки, а затем уважение.
Присел Мстислав рядом, положил руку на плечо Хазрета. Князь службой касога доволен, а молчаливость его объяснял тоской по родине.
Князь и княгиня любили Хазрета, Мстислав за преданность и смелость, а Добронрава видела в нем птицу, попавшую в золотую клетку. Она и себя считала такой птицей. Ещё Добронрава не забывала, у неё и касога одна родная земля, земля предгорий и гор.
Князь и касог сидели молча. Но вот Хазрет показал на юг, промолвил:
– Там горы, князь. Ты видел их из Тмутаракани. Но то не горы, в горы надо подниматься высоко. И там аул, мой аул, где ревут водопады и летают орлы, пасутся отары и гарцуют на своих скакунах гордые касоги. Ты, князь, не видел, как важно шагают по аулу почтенные старцы, а молодые касожки с кумганами на плече, как гордые козочки, прыгают по тропинкам за водой.
– Может, ты, Хазрет, хочешь вернуться в свой аул? Ты скажи, и я отпущу тебя, но знай, я всегда буду тебя помнить.
Хазрет повёл головой:
– Нет, князь, я тебя не покину. Ты честный воин и мой кунак. А бросить кунака для горца позор. Я останусь с тобой, в твоей дружине.
Задержались на второй переволоке. Толкали ладьи на катках, не успевали вытирать пот с лица. Саднили руки в кровь, болели спины. Пров торопил, покрикивал:
– Налегай, новгородцы-молодцы! Да-авай! Раз пошла и два пошла!
В висках стучало, хотелось упасть и лежать неподвижно. Но когда ладья зарылась в воду, вздохнули облегчённо, и усталость куда подевалась. Теперь от Смоленска по Днепру до самого Киева трёхсотвёрстный путь при попутном ветре и на вёслах в четверо суток уложат.