Мстислав
Шрифт:
7
За три дня до выступления черниговцев прикатил воевода, боярин Роман с вестью недоброй. Дальние заставы видели половцев. Человек десять конных проехали вблизи одной из застав, но, увидев гридней, намётом ушли в степь.
Мстислав забарабанил по столешнице:
– Значит, половцы? Ожидал я их, да не так скоро.
– Думаю, княже, им не мы нужны, а печенеги. Степь. Вот когда они её обживут, тогда и набегов ждать.
– Так и я мыслю. Однако же ополченцев не возьму, оставлю их боярину Димитрию. С дружиной на ляхов пойду. На тебя, воевода, полагаюсь, вели дозорам и заставам со степи глаз не спускать. Коли что, в Чернигове и Киеве знать должны…
Черниговским бабам в радость, только намерились провожать мужиков, поголосить, ан князь от ополчения отказался.
– Сказывают, половцы объявились.
– Что половцы, мы и печенегов повидали, отобьёмся.
За полночь пришёл Мстислав на половину жены, прилёг.
– Вишь, Добронравушка, гадал, не скоро половцы в степи скажутся, а они не заставили ждать. Думаю, года через три-четыре они по всей степи кочевать будут, вот тогда жди зла земля Русская.
Мстислав помолчал, вздохнул:
– Беспокоит меня, достанет ли ума у князей удельных, какие после нас сядут, заодно стоять. Что, если в распрях ненависть затмит их разум?
Князь подумал о сыновьях Ярослава, ведь им столы наследовать, а Добронрава вслух произнесла:
– Сыновья Ярослава Богом не обижены.
– А что после них, ведь половцы надолго придут.
– Найдётся и на них на Руси управа.
– Но прежде они бед причинят не мало.
Добронрава обняла его, повела пальцем по виску:
– Поседел в заботах, князь Мстислав, может, за то и люб мне…
И сызнова дорога - деревни и обжи за жердевыми изгородями, поля с первыми зеленями и распашкой, Десна и луга, леса и перелески.
По трое в ряд разобралась дружина, большая и меньшая, с хоругвями и стягами червлёными, трубачами с трубами серебряными. Сотня за сотней едут полки большой, правой и левой руки, засадный. Каждый со своим воеводой - боярин Семён, боярин Иван, касог Хазрет. До трёх тысяч гридней ведёт князь Мстислав, и столько же пошлёт Ярослав, да ещё пешее новгородское ополчение.
Чернигов покидали неспешно. Покуда из города вытянулись, Василько успел с Марьей попрощаться, Василиску побаюкать. Тревожные думы в ночи остались, воспоминания о них гнал прочь, корил себя: эк распустился, воин, аль на Каневской дороге не он ли с гриднями стоял и что случилось? Ещё на свадьбе у Василиски, потом у её сына погуляет.
А Марья улыбалась:
– А ну как девка у Василиски родится?
– Она не ты, знает, чем отцу угодить…
К дружине подъехал, когда его засадный полк через ров перешёл, копыта коней отстучали по бревенчатому мосту. Многих гридней провожали черниговские красавицы, шли, держась за стремена, снизу вверх заглядывали на возлюбленных. Васильку такое неведомо, кабы Добронрава не женила, так бы и оставался один…
Увидел Мстислава, тот намётом обходил дружину. Вороной конь шёл легко. На князе алое корзно, шапка, опушённая мехом. Князь в седле сидел как влитый, повернул голову к дружине, на ходу осматривал гридней, и они подтягивались, а молодки стремена отпускали.
Василько знает, дружина любит Мстислава за храбрость и справедливость. Без обиды, зла никому не причинил, в бою за спины не прятался, его видели в самой сечи.
Слышал Василько, на Лиственном поле Мстислав не принимал участия в сражении, и гридни его поняли. А разве не так поступил Василько, когда заявил Ярославу, что не желает биться с тмутараканцами. Киевский князь те слова до сих пор помнит. Зато он, Василько, честь сохранил, нет на нём крови русичей…
Василиска на ум пришла. Выросла. Зимой кроватку ей смастерил. Берёзу выбирал глазастую, с пятнышками. Отменная получилась кроватка, ножки точёные, резная, будто в кружевах, и лесом пахнет. А ещё лошадку-качалку сделал. Марья потешалась:
– Забыл, она девка, не парень.
На что Василько ей ответил:
– Княгиня тоже не отрок, а на хазар и печенегов ходила.
– Так то Добронрава.
– А у нас Василиска!
Василько обратил внимание, что некоторые молодые гридни досыпали в сёдлах. Посмеялся в душе: видать, дома не до сна было. Эвон, красавицы едва от стремени оторвались.
А Мстислав запретил Добронраве провожать его:
– Ты княгиня, и негоже на людях слабость свою показывать.
Опередив полки, князь пустил коня шагом, дал волю мыслям. Странно, они у него не о предстоящем, а о недавнем разговоре с Добронравой. Вспомнил, как сказала она, что он любовь свою на двоих делит. Мог ли он возразить ей, если и самому не разобраться? Добронраву он любил и жалел, а Оксану? Иногда казалось, что любит, но больше привязанность чувствовал, тянуло к ней. Бывая в обже, забывал всё, даже княжеские заботы отступали, смердом себя чувствовал.
А кто он на самом деле? Коль в глубину веков заглянуть, то все люди равно трудились и равно от плодов своих питались. Так и в Святом Писании сказано. А князья и бояре? Их жизнь сделала. Вон Василько из гридина в бояре вышел, так же и другие бояре. О том бы им помнить надобно…
Мстислав съехал в сторону, пропустил дружину и обоз. Крепкогрудые кони тянули хорошо крытые телеги с бочками с солониной, мешками с крупой и мукой, с луком и салом. А на последних телегах кузнецы с инструментом: в дороге коней подковать либо шины перетянуть или ось подправить. В пути всякое может случиться. От Чернигова до Киева три конных перехода, а от Киева до Перемышля, с пешими новгородцами, в две недели уложить бы…
К вечеру сделали остановку на берегу Десны. Запылали костры, огнями отражаясь в реке. Стреножив коней, гридни варили похлёбку из солонины, приправив её мукой.
Мстиславу и воеводам поставили шатры. Похлебав горячего варева и пожевав солонины, князь улёгся на потник, заснул. Сны он видел редко, но в эту ночь приснился ему дед Святослав. Князь не знал его совсем, тот погиб задолго до рождения Мстислава. С нём он только наслышан. А тут как наяву увидел деда - крепкий, коренастый, с бритой головой и вислыми усами, с серьгой в ухе. Как живой предстал он перед Мстиславом и заговорил, да так ясно, что когда князь пробудился, помнил слова его: