Молодость
Шрифт:
Он старался как можно правильнее распределить людей и огневые средства. На особо важных участках стали ответственные руководители уезда. Охрану моста через Низовку возглавил Селитрин, у вокзала строил баррикады Долгих, крутой берег Сосны и переправу к Беломестной держали чекисты Сафонова. Но еще много оставалось сквозных дворов и пустырей, садов и огородов, куда могли проникнуть банды.
«Нет, Клепикова надб разбить там, в уезде, — повторял про себя Октябрев, мысленно напутствуя отряд военкома Быстрова. — Разбить, пока нет у кулаков единого плана, единой мощи. Яблочный спас, намеченный для совместных действий мятежников, не за горами».
Он шел сквозь синий сумрак ночи, моряк с «Авроры», не знавший усталости и покоя. В слободах уже гасили огни. Лишь в центре города светило электричество.
Поднимаясь от Низовки в гору, Октябрев свернул к зданию оружейного склада. Этот склад представлял, конечно, первоочередную цель врага… Потому-то решено было сделать его неприступным. На площади военные и штатские рыли окопы. Высокие брустверы белели свежей глиной, пахло сыростью потревоженных глубин.
Октябрев спрыгнул в траншею. Сбросил бушлат, оставшись в полосатой матросской тельняшке. Взял лопату… В напряженном безмолвии слышался хруст крепкого дерна, скрежет железа, ударившегося о камень.
А в то же время с окраины, плутая по глухим переулкам, на площадь вышел еще один человек. Он пробирался крадучись, приникая то к стене дома, то к дереву или забору. Возле склада притаился за фонарным столбом, долго смотрел на работающих людей, на защитное полукольцо окопов, упиравшееся краями в берег реки. Когда на каланче пробило двенадцать, он тихо двинулся к центру города.
— Стой! — окликнули сзади.
Человек вздрогнул… Сделал два лишних шага, будто в рассеянности, и остановился. Луна заливала янтарным светом его скромную, почти монашескую одежду и благообразную бороду.
— Выведи, Христа ради, на дорогу… Слепенький я, — не оглядываясь, сказал старик.
— Куриная слепота?
— Нет, золотко… Бог наказал, родовая.
— И что только бог делает с тобой, Адамов? Недавно прозрел, а вот уже снова ослеп. Издевается всемогущий над грешником.
Адамов, сгорбившись, молчал. Он узнал Октябрева. Да, это был тот самый Пашка, сын Рукавицына, добром которого он завладел по залоговой… И на заводе Пашка работал, и матросом служил, а теперь он, Октябрев, мог сделать с ним все, что угодно.
«Влип! — ужаснулся: Адамов, негодуя на себя за непростительную оплошность. — Нечего сказать, ударили по голове да по хвосту… Спаси и помилуй!
Он потянул из-за пазухи письмо Клепикова, чтобы незаметно уничтожить. Но Октябрев тотчас придвинулся.
— Давай сюда!
Октябрев знал, что хитрый и злобный Адамов является душой мятежа. Несомненно, это ночное путешествие «слепенького» затеяно неспроста, и письмо должно пролить свет на заговорщическую тайну.
— Ну, идем, святой человек, выведу на дорогу…
Передав задержанного чекистам, Октябрев направился в исполком. Суровый и озабоченный, склонился у себя в кабинете над планом города и уезда. Он хорошо изучил этот план, но сейчас опять тревожила какая-то неясность… Условные линии, кружочки оживали в его глазах — он видел за ними поля и леса Черноземья, видел людей, разделенных вековой нуждой, страхом и ненавистью. Что же осталось непредусмотренным?
В дверь постучали. Вошла молодая женщина, строгая и красивая, с тяжелым узлом светлых волос на голове. Она шла неторопливо, и вся фигура ее дышала решимостью.
— Я с поручением… Нас там, у склада, сотни две. Окопы готовы. А красноармейцы — на заставах…
Она говорила спокойно и мягко, как бы проверяя собственную правоту. Смотрела прямо в осунувшееся, не совсем здоровое лицо председателя.
— Выдайте нам винтовки.
И тут Октябрев вспомнил, что перед ним — жена Ефима Бритяка. Он прошелся по кабинету, следя за скупой речью Насти, и мысленно перекинулся туда, где недавно вместе с другими рыл траншею. Беженцы из уезда, мадьяры добровольцы, железнодорожники и фабричный люд… Почему они не могут склад охранять?
— Оружием владеете? — спросил Октябрев.
— Я участвовала в подавлении жердевского бунта… — Слышал. Вы открыли кулацкую засаду с пулеметом.
Он, помолчав, добавил:
— Кажется, вам пришлось работать в цирке?
— Очень давно… в детстве, — Настя покраснела, смущенная» осведомленностью председателя.
«Какие чудесные глаза, — подумал Октябрев, — добрые, откровенные. Эта женщина не обманет. Счастливец Ефим».
В раскрытое окно веяло свежестью глубокой ночи. На большаке, за Георгиевской слободой, грохотал запоздавший обоз. Под горой курилась белыми испарениями река…
Город спал. Только шаги патрулей нарушали тишину да на чердаках и колокольнях ворковали неугомонные голуби.
Вдруг по мостовой звонко защелкали конские подковы. Всадник осадил у подъезда лошадь и спрыгнул на землю. Слышно было, как он бежал наверх, перебирая ступени лестницы.
Октябрев, не понимая, в чем дело, но уже чувствуя опасность, быстро отворил дверь. — Павел Михалыч! Я от Быстрова… Мятежники идут на город! — долетел из коридора голос Степана.
Октябрев взял его руку; не выпуская, проговорил:
— Назначаю товарища Жердева начальником охраны военного склада. Все запасы оружия — под твою ответственность! Умри на валу, а склад должен уцелеть!
И перевел взгляд на Настю.
— Вот тебе помощница.
Глава сорок пятая
Ефим бешено мчался на передней двуколке. Унтера погоняли лошадей. Из-под копыт в ночную синеву летели искры.
Приближался город.
А перед глазами Ефима неотступно стоял Быстрое, каким он видел военкома в последний раз… Тряслись руки у сына Бритяка. Ведь именно Быстров вызволил его из трибунала после жердевских событий, успокоил, пригласил работать в комиссариате.