Модель
Шрифт:
— Я больше боюсь оказаться хуже, чем судьба, которая мне досталась.
— Вы критикуете и свою страну, и свою эпоху?
— Значит, я одинаково небезразличен и к первой, и ко второй…
— А вам не кажется, что такие взгляды вносят раскол в единство вашей страны? — Она ждала ответа на свой вопрос; и мне пришлось неответить, потому что ответ был слишком очевиден для меня и неочевиден для очень многих. А значит, я не мог рассчитывать на взаимопонимание: «Какое, к черту, единство, если половина страны за Сталина, а вторая половина стыдится того, что среди ее соплеменников есть первая половина».
— Вы уверены в том, что знаете о своей стране правду, а не выдумку? — она вновь задала мне вопрос, на который я неответил вновь.
Дело в том, что ложь о моей Родине была мне неприятна, как и всякая ложь.
Но правда о моей Родине была мне еще неприятней…
— … Похоже, вы оппозиционер и интеллигент… — сделала моя все более новая знакомая свой вывод из моего молчания.
— Да, — ответил я, хотя мне было не вполне понятно: как можно быть похожим на оппозиционера и тем более — быть похожим на интеллигента.
— А вы не боитесь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что предполагаю у власти зачатки мозгов — если она уничтожит интеллигентных оппозиционеров, то останутся только неинтеллигентные оппозиционеры.
— Какие-какие? — уточнила она свой вопрос, и я уточнил свой ответ:
— Оппозиционеры с вилами…
…О том, что власть вообще не думает о том, что я есть, — мне говорить не хотелось.
Да это и не имело смысла.
Просто я это знал — если в двадцать первом веке людям самим не позволяют выбирать даже такую мелочь, как губернатор, значит, для власти люди не существуют.
Впрочем, и такая власть существует для себя, а не для двадцать первого века…
— …Может, вы еще и либерал? — Девушке явно хотелось знать обо мне больше, чем я сам знал о себе.
— Да, — сказал я.
— А это — почему? — Вопрос, заданный мне на третьем этаже Дома художников, был очень сложен, потому что на него было много очень сложных ответов.
И только один очень простой ответ:
— Потому что я — нормальный человек.
— Либерально — означает человечно, — мог бы добавить я, но это добавление показалось мне настолько очевидным, что было даже лишним.
Разговаривая с девушкой, я, сосредотачиваясь на ее вопросах и своих ответах, незаметно для себя отключился от всего происходящего вокруг.
Словно в зале не было ни людей, ни картин.
Кроме человека, стоявшего рядом со мной.
И это тоже была картина.
— Нормальный человек… Интеллигент…
Но ведь интеллигенция всегда в меньшинстве? — Это был ее то ли вопрос, то ли просто размышление; и я, не поняв, что это было, — ответил не размышлением, а ответом:
— Все лучшее на свете создано меньшинством.
Большинство просто пользуется тем, что меньшинством создано.
— А зачем вообще нужна интеллигенция? — молодая женщина продолжала размышлять вслух; и мне ничего не оставалось, как ответить ей тем же:
— Интеллигенция ограничивает возможности страны стать подлой.
— А культура?
Мне казалось, что подлость ограничивает не политика, а культура.
Конечно — если культура настоящая.
— Настоящая культура отучивает от подлости людей, населяющих страну…
— … Вы женаты? — довольно неожиданно спросила она, переведя стрелки нашего разговора на иные пути дальнего следования.
— Нет. Разведен, — ответил я, и тут же получил очередное подтверждение своей древности — наверное, я уже так стар, что все женщины кажутся мне девушками:
— Я тоже разведена, — проговорила моя новая, еще не знакомая мне женщина.
И мне ничего другого не придумалось, как спросить:
— А почему вы развелись с бывшим мужем?
— Потому же — почему разводятся все женщины.
— И — почему же? — Мне действительно было интересно — какая могла быть причина у мужчины оставить такую красивую женщину?
— Наверное, потому, что у моего бывшего мужа была слишком умная жена, а его нынешней жены — очень глупый муж.
Мне был интересен допрос, которому я подвергся так неожиданно, как неожиданно подвергается допросу всякий.
И потому я считал себя вправе отвечать допросом на допрос, совершенно не думая в тот момент о том, что вопросы совершенно незнакомой мне женщины были не вопросами, а рекогносцировкой позиции.
Она просто хотела понять — с кем имеет дело…
…Я, теперь уже внимательнее, посмотрел на свою новую знакомую и обратил внимание на то, что, даже стоя в свободной позе, она все время принимала выигрышное для себя положение.
Мысль о том, что она позирует передо мной, мне в голову не пришла.
Как не пришла в голову мысль о том, что незамужняя женщина автоматически позирует всем.
— А вы хотели бы написать картину с меня? — встретив мой взгляд, улыбнувшись, спросила она.
И хотя в ее вопросе не было ничего обязательного, я ответил ей совершенно искренне, хотя и не вполне понятно даже мне самому:
— Да, хотел бы.
— Можете сказать — почему?
— Потому что художник пишет картины не потому, что он хочет их писать в определенных ситуациях.
А потому, что в определенных ситуациях не писать картины он не может.
— И что это была бы за картина?
— Пока не знаю.
— А когда будете знать?
— Когда вы расскажете мне об этом.