Мария Башкирцева
Шрифт:
Мария полна впечатлений от Италии, она описывает их в своем дневнике.
«Я обожаю живопись, скульптуру, искусство, где бы оно ни проявлялось. Я могла бы проводить целые дни в этих галереях…»
«Я провела во дворце два часа, не садясь ни на минуту, и не устала!.. Вещи, которые я люблю, не утомляют меня. Когда приходится смотреть картины и особенно статуи – я точно из железа».
«Ни одно путешествие еще не доставляло мне такого удовлетворения, как это, наконец-то я нахожу вещи, достойные осмотра. Я обожаю эти мрачные дворцы Строцци. Я обожаю эти громадные двери, эти великолепные дворы, галереи, колонны. Это так величественно, мощно, прекрасно!.. Ах, мир вырождается; хотелось бы сровнять с землей современные постройки, когда сравниваешь их с этими гигантскими камнями, нагроможденными друг на друга и высящимися до небес. Приходится проходить под мостиками, соединяющими дворцы на страшной, невероятной высоте…»
В галерее Башкирцеву приводит в восторг «Магдалина» Тициана, очаровывают картины Рубенса, Ван Дейка и Веронезе, но ей не нравится Рафаэль, которого она называет несчастным и не стыдится в этом признаться, хотя и оговаривается в дневнике, что не хотела бы, чтобы кто-нибудь узнал об этом. Согласитесь: надо было иметь характер и большую независимость суждения, чтобы пойти против общественного мнения, ведь в то время Рафаэля буквально обожествляли.
По возвращении в Ниццу Марию ждали неприятные сюрпризы.
Из дневника: «1875 год. Ницца. Четверг. 30 сентября. Я спускаюсь в свою лабораторию и – о ужас! – все мои колбы, реторты, все мои соли, все мои кристаллы, все мои кислоты, все мои склянки откупорены и свалены в грязный ящик в ужаснейшем беспорядке. Я прихожу в такую ярость, что сажусь на пол и начинаю окончательно разбивать то, что испорчено. То, что уцелело, я не трогаю – я никогда не забываюсь.
– А! Вы думали, что Мари уехала, так уж она и умерла! Можно все перебить, все разбросать! – кричала я, разбивая склянки.
Тетя сначала молчала, потом сказала:
– Что это? Разве это барышня! Это какое-то страшилище, ужас что такое!
И среди моей злобы я не могу удержаться от улыбки. Потому что в сущности – все это дело внешнее, не затрагивающее глубины моей души, а в эту минуту, к счастью, я заглядываю в глубину и совершенно успокаиваюсь и смотрю на все это так, как будто это касалось не меня, а кого-то другого».
Мама и ее сестра очень любили Марию, но они не всегда понимали ее интересов и устремлений и часто не разделяли ее убеждений. Они считали, что основной целью в жизни женщины является выгодное замужество. Впрочем, Мария тоже так считала, но кроме желания удачно выйти замуж, у нее было много других желаний, не свойственных женщинам ее круга. Например, она хотела и умела учиться. При других обстоятельствах из нее мог получиться великолепный исследователь, ученый. По большому счету, у Марии были мужские мозги, потенциально готовые к научной деятельности.
Постепенно Ницца стала тяготить девушку своей унылостью, и хотя уже наступает сезон светских развлечений, для Башкирцевой он не в радость, потому что пойти некуда, их семью по-прежнему никто не принимает, они – изгои. Но и в своей семье Мария – человек посторонний. «Провести вечер в семье… для ума это то же самое, что лейка для огня! О чем они говорят? Или о неудачах в хозяйстве, или, как правило, о Жирофле. История, искусство – этих слов даже не слышно. Я не делаю ничего. Я хочу поехать в Рим, я возобновлю свои занятия. Мне скучно. Я чувствую, как меня затягивает паутина, которая все покрывает здесь. Но я борюсь, я читаю».
Действительно, в это время Мария много читает, ее литературный талант совершенствуется. Под ее пером возникают строки, достойные сложившегося писателя-моралиста, а ведь ей всего семнадцать лет.
«Я глубоко презираю род людской – и по убеждению. Я не жду от него ничего хорошего. Я не нахожу того, чего ищу в нем, что надеюсь встретить, – доброй, совершенной души. Добрые – глупы, умные – или хитры, или слишком заняты своим умом, чтобы быть добрыми. И потом – всякое создание, в сущности, эгоистично. А поищите-ка доброты у эгоиста. Выгода, хитрость, интрига, зависть!»
И дальше возникает любимая тема, о которой Башкирцева говорит на протяжении всей своей короткой жизни: «Блаженны те, у кого есть честолюбие, – это благородная страсть; из самолюбия и честолюбия стараешься быть добрым перед другими, хоть на минуту, и это все-таки лучше, чем не быть добрым никогда… Не рассчитывать ни на дружбу, ни на благородство, ни на верность, ни на честность, смело подняться выше человеческого ничтожества и занять положение между людьми и Богом. Брать от жизни все, что можно, не делать зла своим ближним, не упускать ни одной минуты удовольствия, обставить свою жизнь удобно, блестяще и великолепно, – главное – подняться как можно выше над другими, быть могущественным! Да, могущественным! Могущественным! Во что бы то ни стало! Тогда тебя боятся и уважают. Тогда чувствуешь себя сильным, и это верх человеческого блаженства, потому что тогда люди обузданы или своей подлостью, или чем-то другим, и не кусают тебя».
Но Марии не суждено было попасть в высший свет Ниццы, что ее очень огорчало. Она даже впала в депрессию, о чем свидетельствуют и страницы ее дневника.
«Я отлично знаю, что это недостойно сильного ума – так предаваться мелочным огорчениям, грызть себе пальцы из-за пренебрежения такого города, как Ницца; но покачать головой, презрительно улыбнуться и больше не думать об этом – это было бы слишком. Плакать и беситься – доставляет мне больше удовольствия…
В эту минуту я в таком отчаянии, чувствую себя такой несчастной, что ничего не желаю! Если бы вся Ницца пришла и встала бы передо мной на колени, я бы не двинулась! Да-да, я дала бы пинка им ногой! Потому что, в самом деле, что я им сделала?.. Что ужасно во мне, так это то, что пережитые унижения не скользят по моему сердцу, но оставляют в нем свой отвратительно глубокий след!
Никогда вы не поймете моего положения, никогда вы не составите понятия о моем существовании. Вы смеетесь… Смейтесь, смейтесь! Но, может быть, найдется хоть кто-нибудь, кто будет плакать. Боже мой, сжалься надо мной, услышь мой голос; клянусь Тебе, что я верую в Тебя.
Такая жизнь, как моя, с таким характером, как мой характер!!!»
Этими тремя восклицательными знаками заканчиваются записи, сделанные в 1875 году.
В новом, 1876 году Башкирцевы едут в Рим. Одна из парижских приятельниц дала им рекомендательные письма к нескольким важным персонам, в том числе и к кардиналу Антонелли и барону Висконти. Уже через несколько дней после приезда Башкирцевы отправляются в Ватикан к самому кардиналу Джакомо Антонелли, статс-секретарю папы Пия IX.
Правда, в те времена ни сам папа Пий IX, ни его кардинал Джакомо Антонелли уже не пользовались тем влиянием, которое у них было раньше. Кроме того, кардинал Антонелли уже утратил и влияние на самого папу и не был «пружиной, заставлявшей двигаться всю папскую машину», как считала и сама Мария и ее окружение. Тем не менее, отсвет значительности, которая была у Антонелли в прежние годы, на него еще падал.
Башкирцевы попали к кардиналу в неудачное время – его преосвященство обедал и не смог их принять. Их попросили оставить карточку и сказали, что, возможно, кардинал примет их завтра утром. Вероятно, он их принял, и довольно любезно, потому что уже через несколько дней они среди прочих удостоились аудиенции у самого папы Пия IX.