Чтение онлайн

Асе даже не было стыдно – она изо всех сил прислушивалась к тихому разговору в прихожей, пытаясь разобрать слова, – Дина явно волновалась, а Павел ее утешал.

– Договорилась водить учеников из неполных семей, где только одна взрослая карточка на семью, в бесплатную столовую, – шептала Дина. – Дают суп, свеклу и морковку, сваренные в воде... И вот теперь не знаю, как быть. После еды ребята берут миски и все хором рыгают в свои миски, получается резонанс, им это очень нравится. Ужасно! Что мне с ними делать, как ты думаешь?

Павел засмеялся и тут же спохватился, взглянул на Дину – забылся, смеяться еще нельзя...

– У некоторых народов это обязательный знак вежливости – продемонстрировать свою сытость. Не реагируй, и им быстро надоест, – отвечал Павел.

Казалось бы, Ася могла успокоиться, разговор не имел к любви никакого отношения. Она даже не расслышала, что они обращаются друг к другу на «ты». Но их тон и взгляды, перемежающийся смехом шепот и, самое главное, эта простая тема, которую они обсуждали как важную ДЛЯ ОБОИХ, – во всем этом было больше интимности, чем во флирте и даже поцелуях... Все это вдруг с ясностью показало Асе: у Павла не просто симпатия к Дине, они УЖЕ близкие люди, они УЖЕ вместе, а она отдельно... Господи, ну что можно сделать, ведь насильно мил не будешь...

Вот теперь Ася действительно стала другая – жалкая.

– Я ХУЖЕ Дины. Павел меня не полюбил, потому что я ХУЖЕ ВСЕХ...

– Ты лучше всех, – Лиля злилась и недоумевала: как можно из-за этого незначительного человека устроить такую драму!.. – А если уж тебе нужен этот заурядный человек, тогда борись за него...

– Я хуже Дины, и я хуже всех... меня никто не полюбит...

Ася смотрела как зверек, непонимающим жалобным взглядом, и какая-то в ней появилась обреченность. Ася не могла и не хотела объяснить – если бы Павел предпочел ей не Дину, а чужую девушку, она страдала бы, конечно, но не думала, что в ней имеется какой-то страшный изъян. Другая была бы ДРУГАЯ, а Дина была ПОЧТИ что она сама, ее второе «я». Дина любима, а она отвергнута, значит, ее, Асино «я», никуда не годится...

– Я возьму себя в руки, – обещала Ася, – стыдно мне так страдать из-за любви, когда рядом с нами настоящее горе... Бедный Леничка, ему кажется, что открыто горевать стыдно и недостойно взрослого мужчины... Бедный, бедный Леничка...

Действительно, Леничка внешне ничем своего горя не проявлял и держался совершенно как всегда, если не считать одного странного поступка – вывез весь тираж своей долгожданной книжки из типографии и сжег.

– Он сказал, что стихи недостаточно хороши, – объяснила Лиля.

– На самом деле другое... Не мог он видеть это свое счастье, когда отец погиб, и так погиб, ему кажется, что сейчас это стыдно, ты понимаешь?

– Не понимаю, – холодно сказала Лиля. – Он же не идиот, чтобы совершать такие экстравагантные поступки.

Ей было обидно, что она не догадалась сама, – Леничка же был ее, а не Асин. Но Ася теперь улавливала чужую боль особым чутьем страдающего человека, она была сейчас особенно открыта для чужого страдания, для всего страдания на свете.

– Если бы были похороны, он мог бы заплакать, ему стало бы легче, я знаю... – сказала Ася.

Леничка заплакал только через несколько месяцев, на Смоленском кладбище, на похоронах Блока. Леничка почти повис на решетке соседней могилы, локти торчали, как крылья, и он был как раненый ангел. Он смотрел, как опускали гроб, и он наконец-то беззвучно и сильно заплакал нестыдными слезами – об отце, о боготворимом им Блоке, о себе. Смерть отца была ЕГО горе, и все в нем болело так мучительно, словно внутри его медленно перепиливала пила. И слезы сейчас впервые приостановили эту страшную безостановочную пилу, это было не то горе, когда запираются от всех и не выходят сутками, а то, что ужасает, но, не задевая ядрышка души, прибавляет цвета жизни, помогает выйти из себя самого, приглушить собственную неотвязную боль.

Ася с Лилей скромно стояли в стороне от всех. Когда Лиля девочкой заучивала наизусть таблицу Менделеева, ей даже в голову не приходило, что Менделеев был не «таблицаменделеева – металлы и неметаллы», а человек, у которого были жена и дочь – вот она стоит, дочь Менделеева, актриса Любовь Дмитриевна Басаргина, жена Блока. Лиля цепким женским взглядом всматривалась в жену, теперь уже вдову Блока, пытаясь отыскать в грузной расплывшейся женщине следы ангела Пери и думая: на ней, такой уже непоэтической и некрасивой, навсегда флер его гения... понимает ли она, какая честь быть музой Блока, или она привыкла быть музой?..

– Взгляни на Ахматову, она держится так, будто это она вдова Блока, – прошептала Лиля. Ахматова не вызывала у Лили восхищения, ей хотелось восхищаться поэтами, но никак не поэтессами, к тому же Мэтр был бывший муж Ахматовой, и она воспринимала ее как соперницу, как, впрочем, и вообще всех женщин.

Ася, почти ослепшая от слез, посмотрела сквозь нее невидящими глазами, – ей казалось, что они хоронили поэзию, и как можно говорить сейчас о таком неважном, суетном...

Странная история произошла на выходе с кладбища: в воротах Лиля почти столкнулась с Ахматовой.

– Смотри, какая она – нельзя пройти мимо, не залюбовавшись ею... – прошептала Ася. – Говорят, что ее бабушка была княжна Ахматова...

– Князей Ахматовых в России не было, – фыркнула Лиля.

– Это одна из его любовниц... – показав на Лилю, сказал кто-то рядом, услужливо наклонившись к Ахматовой, и Ахматова взглянула на нее величественно, как королева на молочницу, словно не удостаивая любовницу своего бывшего мужа даже мимолетного любопытства. Ахматова была тонкая, черная, держалась как вдова и знаменитость, а Лиля была девочка с придуманным романом с ее бывшим мужем и никто.

«Я не любовница», – хотела сказать Лиля, и вдруг подняла голову, и, не посторонившись, метнула в нее бешеный взгляд, и та опустила глаза первой.

– Какая беда, – шептала ничего не заметившая Ася. – Я чувствую, что-то еще случится, беда никогда не приходит одна...

Как может все измениться в одно мгновение! Только что был свет, и вдруг мрак, тьма!..

Даже известие о смерти Ильи Марковича в Белой Церкви тоже была жизнь, а теперь всё, как будто из украшенной по-новогоднему комнаты вынесли блестящую елку и потушили свет...