Чтение онлайн

– Да, хорошего мало, – послушно откликнулся Мирон Давидович.

Лиля вошла на кухню со словами «У нас что-то горело?». Увидела вишневый бархатный переплет под кастрюлей и подняла на Фаину округлившиеся от ужаса глаза.

– Когда Ася хватится альбома, я скажу так: ничего не знаю, следи сама за своими вещами, – воинственно заявила Фаина. – И не нужно на меня так смотреть. Ты знаешь, что такое Чека?

Лиля молча кивнула и вышла. Вот умная девочка, подумала Фаина, не то что Ася, совсем сошла с ума со своей поэзией... Ну, а выпустят этого их великого поэта, так эта дурища другой альбом заведет, и он ей еще что-нибудь про любовь напишет.

Леничка караулил машину Чина на улице. Он собирался ждать хоть до утра, но ему повезло, сегодня Чина привезли не под утро, как это часто бывало, а необычно рано, в начале ночи. Леничка не был настолько наивен, чтобы предполагать, что этот разговор изменит судьбу Мэтра, что он сможет выпросить, вымолить его у этого чекиста, он хотел хотя бы узнать... Было письмо в защиту Мэтра от Совета Дома искусств, подписанное самыми крупными именами, и, конечно, его попытка – это капля в море, но ведь капля камень точит, и сколько было случаев в истории, когда судьба человека или важнейшего решения зависела от случайных впечатлений, личных симпатий, мимолетного эмоционального воздействия...

– Леонид Белоцерковский, – чуть дернув головой, представился Леничка. Он испытывал ему самому противную робость – то ли на него произвела впечатление эта черная машина, олицетворявшая власть, то ли усталая значительность, с которой Чин смотрел на него. – Я буду говорить с вами не как обыватель с чекистом, – сказал он, чувствуя в своем тоне искательность, и оттого получилось развязно. Чекист удивленно кивнул, и ободренный Леничка заторопился: – Вы ведь еврей, как и я...

Они стояли друг напротив друга: Чин, крепкий, коренастый, с уверенными повадками, не дракон, не монстр, НАСТОЯЩИЙ МУЖЧИНА... густые брови, губы в нитку, а в общем, вполне приемлемое мужское лицо... и тонкий как струна, с лицом нервного ангела, Леничка, такой ДРУГОЙ, будто они с Чином были с разных планет.

– Я хочу поговорить с вами как еврей с евреем, откровенно.

– Ну, знаете, молодой человек... Я не советую вам считать, что вы можете добиться у меня каких-то поблажек на национальной почве. Еврей я или русский, или, к примеру, латыш, в этом деле ни при чем, а при чем только то, что я большевик...

Если честно, Леничка и сам считал, что национальность не важна, а важна близость нравственных и этических взглядов. Вот сейчас он всем своим существом ненавидит этого Якобсона, и пусть они оба евреи, нет в мире людей, дальше отстоящих друг от друга. Но это была единственная ниточка...

– Вся история нашего народа говорит о том, что мы выжили лишь благодаря верности каждого всем, – старательно скрывая растерянность, возразил Леничка. – Это следствие жизни в рассеянии, обособления среди чужих народов, привычки делить людей на своих и чужих...

Чин усмехнулся:

– Русские тоже делят людей на своих и чужих. Но вы в чем-то правы, русский подумает: да, он, конечно, наш, но все равно наплевать... А евреи за своих горло перегрызут. Это пережиток прошлого... – строго добавил он и вдруг мягко, почти нежно улыбнулся: – Так что же вы хотели мне сказать как еврей еврею?

Чин слушал его очень внимательно, и Леничка торопливо спросил о Мэтре:

– За что же он арестован?

– Арестован... так, может, за спекуляцию какую? Или же за должностное преступление? – неожиданно перейдя на простонародную речь, равнодушно спросил Чин, – Да чем он, собственно, занимается, этот ваш... как, вы говорите, его фамилия?..

– Он поэт, – изумленно прошептал Леничка.

– Ага... Поэт – это что же значит, писатель? А я и не слыхал...

– Они должны знать, что он лояльно относился к власти. Он никогда не хотел эмигрировать, вернулся в Россию, хотя мог остаться за границей. Он преподавал в литературной студии в Доме искусств... Дом искусств – это советское учреждение, студия – советское учебное заведение... У него столько учеников, он – Учитель. Они должны все это принимать во внимание!..

– Кто это «они»? – строго спросил Чин.

– Вы, – исправился Леничка. – Да и это все неважно, самое главное – он поэт, большой поэт...

– Большой поэт? Вы его любите? – оживился Чин.

– Я не из его поклонников, я люблю Блока и Кузмина, но он гениальный поэт, гордость русской литературы... Вот послушайте...

– Нет, молодой человек, это ВЫ послушайте... – прервал его Чин.

О боже, этого не может быть, не померещилось ли ему – чекист читает стихи?..

– Я считаю, он лучший сейчас русский поэт, его стихи особенные, полные благородного мужества, – значительно произнес Чин, и Леничка вдруг совершенно успокоился. Если уж Чин знает эти стихи наизусть, то не стоит волноваться, завтра Мэтр хотя бы получит яблочный пирог, и вообще, все будет хорошо.

Снова перейдя на интеллигентную речь, Чин рассказал: в Чека очень хорошо относятся к поэту, он ночами читает чекистам свои стихи, а его допросы больше походят на обсуждения самых разных тем – от философии монархической власти до красоты православия...

– Приходится даже порой уступать перед умственным превосходством противника... – задумчиво добавил Чин.

– А это вы любите? – взволнованно спросил Леничка.

– И это люблю, хотя мне больше нравится про свободу... Понял теперь я: наша свобода – только оттуда бьющий свет... Если он не враг, пусть себе пишет стихи, а уж если враг... Мы не станем целовать руку, поднятую против революции. Мы, большевики, всегда опираемся на одно – идет это на благо революции или нет.

Ошеломленный и почти очарованный Леничка невольно восхитился Чином: вот человек, абсолютно уверенный в правоте своего дела и своей личной правоте. Он мог бы стать кем угодно: инженером, адвокатом, мужем своей жены, но он выбрал именно это – служение идее. Чин не потерялся в мире, смыслом его жизни является победный ход революции, и день за днем, час за часом он радуется оттого, что революция делает следующий шаг.