Люцифер
Шрифт:
Он открыл глаза, когда услышал, как скользнули вверх оконные панели. Открылась сотня высоких окон. Слабое сияние поднималось над помостом в рабочей зоне Энергозала, но он не замечал его.
Он глядел наружу, за широкий склон акрополя, вниз, на город. Его город.
Огни совсем не походили на звезды. Они затмили все звезды напрочь, образовав веселое созвездие города: ровные ряды уличных фонарей, окна квартир, рекламы, бегущие вверх по стенам игл-небоскребов, луч прожектора, шарящий в облаках, подступающих к городу.
Он бросился к другому окну, чувствуя, как сильный ночной ветер треплет бороду. Из самых глубоких ущелий города доносилось пение движущихся дорожек, и он слышал их торопливый перестук. Карлсон воображал людей дома, в театрах, в барах — разговаривающих, веселящихся, играющих на кларнетах, пожимающих руки, закусывающих. Спящие ромобили пробудились и понеслись друг за другом по уровням, расположенным над движущимися дорожками. Гул города рассказывал ему повесть о работающих заводах, о торгующих магазинах, об оживленном уличном движении… Небо, казалось, вращалось, будто город был ступицей колеса, а вселенная — его внешним ободом.
Огни потускнели, пожелтели, и Карлсон со всех ног бросился к другому окну.
«Нет! Нет! Подождите, не оставляйте меня», — всхлипывал он. Огни погасли. Окна закрылись.
Он долго стоял на галерее, уставясь на гаснущие угли; пахло озоном. Он видел голубое сияние над умирающими генераторами.
Карлсон спустился, прошел через рабочую зону к лестнице, которую оставил прислоненной к стене.
Прижимаясь лицом к стеклу, он смог определить положение стрелок.
«Девять тридцать пять и двадцать одна секунда», — прошептал Карлсон.
— Вы слышали?! — выкрикнул он, обведя рукой вокруг. — Девяносто три секунды. Я заставил вас жить девяносто три секунды, — и в гнетущей темноте, спрятав лицо в ладони, замолк.
Через час Карлсон спустился по винтовой лестнице, прошел по дорожкам, миновал просторный холл и вышел из Дома. Направляясь к горам, он снова и снова обещал себе никогда не возвращаться сюда…