Чтение онлайн

— Ну, разумеется, — обиженно сказал я.

— Почему ты постоянно нарываешься на ссору?..

— Я вовсе не нарываюсь…

— …и все, что я ни скажу, относить на свой счет?

— Во всяком случае, я не пытаюсь вонзить в тебя нож и…

— Ты чертовски тонкокожий.

— Говорит великий романист.

Бет поморщилась, будто получила пощечину.

— Извини, — тут же сказал я.

На ее глазах показались слезы.

— Бет… — Я потянулся к ее руке. Она отдернула руку, тупо уставившись в стол. Я почувствовал себя самым последним дерьмом на земле.

— Мама плачет, — сообщил Адам.

— Мама в порядке, — сказала Бет, вытирая глаза.

Я попросил, чтобы принесли чек.

По дороге домой в машине царило молчание. В дом вошли тоже молча. Мои очередные извинения тоже натолкнулись на молчание. Молчание, когда я заявил, что спущусь вниз, в свою темную комнату, пока Адам с упоением смотрит «Маугли» в тридцать второй раз за неделю.

Молчание. Она отлично умела им пользоваться: превращала его в тупой инструмент, который причинял максимальную боль, заставлял ощущать максимальную вину. Как только вращающаяся дверь темной комнаты закрылась за мной, молчание навалилось с новой силой, а кислота ядовитой струей вгрызлась в стенки кишечника. Снова придется пить «маалокс», так что я протянул руку за увеличитель и нащупал бутылочку с белым, как мел, эликсиром, которую всегда держал под рукой для подобных случаев.

Солидный глоток. Сосчитай до двадцати. Просто. Живот уже не кажется тебе адом в язвах. «Маалокс» справился с задачей. Ты снова способен существовать. Во всяком случае, несколько часов.

Я потратил на свой желудок три тысячи долларов. Я ел барий. Подвергался телескопическому обследованию внутренностей. Я даже согласился на то, чтобы в мой пищевод опустили микроскопический аппарат, который искал там карциномы, злокачественные опухоли и прочую гадость, но ничего не обнаружил. Даже малюсенькую язву. Полностью здоров.

— Это точно не рак, — сказал мне специалист в больнице Нью-Йорка. — Нет никаких следов злокачественных новообразований, ваша двенадцатиперстная кишка в полном порядке.

— Тогда в чем дело? — настойчиво спросил я.

— Желчь, — сказал он. — Вы страдаете от избытка желчи.

Три тысячи баксов, чтобы это определить?

Я включил увеличитель, вставил негатив в рамку и принялся нажимать на кнопку электронного автофокуса. Постепенно из мутного пятна возникло изображение полного пожилого мужчины с тремя подбородками, в мятом костюме, который выходил из здания товарной биржи Нью-Йорка… Глаза расширены от страха, как у оленя, который уставился на фары приближающегося грузовика.

Я сделал этот снимок несколько недель назад. Как-то я выскользнул из офиса раньше времени, в кейсе лежал мой «Никон». Я проторчал больше часа у дверей товарной биржи на Уолл-Стрит, отщелкав четыре пленки, наблюдая за приходом и уходом брокеров и персонала биржи. Естественно, я чувствовал себя мальчишкой-прогульщиком, но все равно был доволен своим поступком, особенно когда обнаружил, что среди ста сорока четырех кадров есть три или четыре интересных снимка (совсем не плохой результат для меня, поскольку я очень строг в выборе того, что следует напечатать). И с того момента, как я повесил негативы на просушку, я знал, что этим образом раздувшегося встревоженного пожилого человека я попал в точку, что снимок превзошел все хитроумные композиции и неожиданно воспроизвел неудобную правду.

С фотографией всегда так: если вы задуряете себе голову красивыми идеями насчет использования своего объектива в качестве арбитра verite, [16] вы неизбежно получите мертвые, самодовольные образы, которые не имеют никакого отношения к существу дела. Лучшие кадры всегда случайны. Вспомните страшные снимки дна Нью-Йорка, которые делал Уиджи, или хотя бы снимок Капы: умирающий испанский республиканец (его руки раскинуты, как на распятии, спину пронзила пуля). Их лучшие снимки были сочетанием блестящей техники и чистой случайности — они оказались в нужный момент в нужном месте. Случайность — это всев фотографии. Вы можете часами ждать нужного момента.В конечном итоге вы не получите того, чего ждете, но вместо этого обнаружите, что несколько снимков, которые вы сделали, пока томились в ожидании, отличаются естественностью, которой не хватает в заранее задуманных фотографиях. Первое правило искусства: нужный момент может так и не наступить, или же вы можете наткнуться на него случайно, и молитесь Богу, чтобы палец у вас в этот момент был на затворе.

С помощью моторизованного автофокуса я добился резкости негатива, немного обрезав фон по выбранному контуру, чтобы резче выделить изображение потрепанного жизнью брокера, который, шатаясь, спускается с портала биржи. Затем вставил лист бромистой фотобумаги в рамку. Выключил лампу увеличителя, нажал на кнопку автоматического печатания и подождал три секунды. Красный свет. Затем на шестьдесят секунд в проявитель, затем в закрепитель, затем в фиксаж, затем снова включил лампу дневного света. Но когда я вытащил снимок из последней ванночки и повесил его сушиться, я сразу же увидел дефект печати: казалось, что брокера загораживает другая фигура. С технической точки зрения вы можете назвать это явление призраком— легкое сдваивание, как бы образ, который преследует основное изображение, создает впечатление фантомного фона. Человек за человеком.

Я тут же сделал еще несколько отпечатков — на всех я увидел тот же явный призрак, намек на вторую жизнь, скрытую под первой, вторую личность, которую мы все тщательно скрываем. Возможно, камера слегка вздрогнула, когда я щелкнул затвором. Возможно, я немного ошибся с раствором, когда разводил проявитель и проявлял пленку. Но когда я просмотрел негативы, то увидел, что призрак появился только в этом кадре. Все остальные снимки этого человека были обычными. Да, точно, этот призрачный образ был лучшим во всей серии. Почему я его не заметил, когда проявлял пленку? И как вообще этот призрак туда попал? Чем именно был этот непонятный фантом?

Я взял лупу и долго изучал все четыре отпечатка, пытаясь найти хоть какой-то ответ на этот вопрос. Затем в дверь темной комнаты постучали.

— Нянька пришла, — сказала Бет.

— Иду, — ответил я. — Зайди на секунду, хочу кое-что тебе показать.

— Нет, — отказалась Бет. Пока я открывал вращающуюся дверь, она уже успела подняться по ступенькам.

В машине она продолжила изводить меня молчанием.

— Я же сказал, что извиняюсь.

— Мне наплевать, — ответила она.

— Я знаю, глупо было с моей стороны…

— Я не хочу это обсуждать.

— Я вовсе не хотел…

— Ничего подобного, хотел.

Снова молчание.

— Бет, послушай…

Молчание. Разговор окончен.

Билл и Рут Хартли жили всего в миле от нас. Их дом был крыт красной дранкой, с белыми ставнями и массой детских качелей-каруселей на передней лужайке. Мне эти горки и качели всегда казались избыточными, потому что их единственный сын Тео родился с синдромом Дауна и большую часть времени жил в специальной школе недалеко от Нью-Хейвена. Они хотели еще детей, но у них ничего не вышло. «Господь таким образом внушает нам, что мы можем хорошо жить и одни», — как-то сухо заметил Билл. Он был брокером, единственным наследником небольшой брокерской фирмы на Уолл-Стрит, которой руководили четыре поколения Хартли и которая обслуживала узкий, но очень избранный круг клиентов. «Приятный, надежный бизнес» — так отозвался о своей фирме Билл, хотя он мог сказать то же самое и обо всей своей жизни, потому что Билл и Рут были примером спокойной уверенности. Они встретились двадцать лет назад в университете, поженились, и их брак был одним из тех редких случаев, когда все идет гладко, без сучка и задоринки. Рут была довольно влиятельным чиновником, занималась связями с общественностью в Нью-Йорке, а Билл был вполне доволен, что его маленький бизнес не втянут в рутинную жизнь больших фирм Уолл-стрит. Они хорошо зарабатывали. У них был неплохой дом. Приятная тридцатифутовая яхта неподалеку (на которой Билл часто катал меня). На них было приятно смотреть, когда они вместе: они никогда не мешали друг другу. Глубокая прочность их брака подтверждалась тем, что, когда родился Тео, им удалось сохранить гармонию и не разбежаться.