Кокон
Шрифт:
Надсмотрщики были набраны почти сплошь из люмпенов или людей крайне левых взглядов, пусть даже неосознаваемых как левые и, уж тем паче, несформулированных. Однако все эти люди, в старые добрые времена предпочитавшие сидеть на пособии по безработице (как они говорили, «стоять на бирже») и выпрашивать у государства подачки, утробно ненавидели всех более-менее успешных людей… Теперь настало их время! Ох и куражились…
Тихомиров уже начал потихоньку привыкать, уже и руки, и спина меньше болели, и норму кое-как выполнял, за что и получал меньше ударов — били здесь всех, всегда и по любому поводу.
И вот уже снова долгожданный звон. Последняя тачка — на этот раз Максим оказался внизу, пришлось поторопиться.
Ужин. Скудный — какая-то сильно подгоревшая каша… пшенка что ли…
Барак… точнее сказать, бывший склад, именно отсюда Тихомиров некогда вызволял Петровича… грубо сколоченные из неструганых досок нары. Все правильно — не Куршевель здесь и даже не Турция.
Растянувшись на нарах, молодой человек изо всех сил старался не смежить глаза, повторяя:
— Je suis, tu es, il, elle est, nous sommes…
— Слышь, чего ты там шепчешь-то? Молишься что ли?
Максим повернул голову, встретившись взглядом с молодым изможденным парнем с узким лицом. Кажется, новенький. Потому еще и разговаривает.
— Я тоже много молитв знаю. Раньше в молитвенный дом ходил, к баптистам… потом, правда, разонравилось…
Тихомиров молчал. И не потому, что неохота было говорить, — парень вполне мог оказаться подсадной уткой, бывали случаи… Впрочем, этот быстро отстал, отвернулся. Зашелестел чем-то… Неужели газету пронес? Или даже книгу?
Точно — книга. Маленькая такая брошюрка — оглянувшись, парень поспешно спрятал ее в карман. Ну конечно, в бараке сейчас читать не будешь — темно.
Интересно, как он ее пронес? Или уже здесь подобрал, на стройке? Какое-нибудь никому не нужное руководство по технике безопасности труда.
А парень уже шептал что-то, тихо-тихо. Но Тихомиров услышал…
Les hauts talons luttaient avec les longues jupes, En sorte que, selon le terrain et le vent, Parfois luisaient des bas de jambs, trop souvent Interceptes! — et nous aimions ce jeu de dupes, —тихим шепотом нараспев читал парень.
Поль Верлен!
Максим улыбнулся — эти стихи они когда то учили в обществе дружбы.
Их юбки длинные боролись с каблуками, А нам дорогою сам ветер помогал: Мы ножки девочек буравили глазами, Нам страшно нравился дурной игры накал, —тут же перевел незнакомец. И, чуть помолчав, спросил:
— Вы меня не помните, Максим Андреевич?
Тихомиров вздрогнул:
— Нет.
— А я вас — очень хорошо. Вы еще в совете общества были, ну, русско-французского. А я приходил… от пятой школы. Как раз тогда в десятом учился. Юрий меня зовут.
Максим покачал головой — кажется, он вспомнил этого юношу. Такая вот неожиданная вышла встреча. Впрочем, почему ж неожиданная? Город-то маленький, и странно, что здесь, в этом гнусном мини-гулаге, Тихомиров не видел знакомых. Может, потому и не видел, что не хотел смотреть?
— Глафиру Матвеевну помните? Библиотекаря?
— Помню… Она, кстати, где?
— Где-то в деревне, у родственников, кажется, Софья Евграфовна ее пригласила… говорят, так вдвоем там и живут.
— Кто говорит?
— Говорят…
— А вы как сюда попали? И что у вас за книжка?
— Меня просто схватили, как многих здесь. Как вас. А книжка — Верлен. Почему-то забыли обыскать. Вот, сохранил. Не посоветуете, куда спрятать? Не хотелось бы, чтоб отобрали.
Макс ухмыльнулся:
— Подумаем. Ты наизусть, что ли, шпаришь?
— Да нет… Здесь вон, в щелочку, свет. Ой… что-то живот схватило… — Парнишка вдруг скрючился.
— Ничего удивительного, после такой-то пищи, — шепнул Максим. — Вы попроситесь в сортир. Только тихо — спят все.
— А пустят?
— Куда денутся.
— Хорошо… сил уж нет терпеть.
Парень спрыгнул с нар и неожиданно протянул Тихомирову книжку:
— Подержите пока…
И тихонько пробрался к двери, постучал, стараясь не разбудить спящих, что-то зашептал. Послышался скрип… Луч висящего над входом в склад фонаря на миг упал на пол… И снова тьма…
И опять скрип… И чья-то тень. Вернулся Юрий? Что-то быстро…
И вдруг — яркий лучи фонарей — по глазам!
— Этот?
— Да, он… Посмотрите внимательней.
Юрий!
Именно он стоял сейчас вместе с надсмотрщиками, стоял и ухмылялся.
Вот уже сильные руки сдернули Макса с нар, скрутили, выволокли на двор, не забыв прихватить книжку…
— Эта, что ль, хрень?
— Да-да, она…
Эх, Юра, Юра… Иудой тебе надо зваться!
— Да тут не по-нашему!
— Это французский поэт Поль Верлен.
— Поэт? Или ты! Этот черт, значит, антиллегент?! Умней всех быть хочет? Ну, тля!
Гнусный глухой хохот. И удар… По почкам…
— Спасибо тебе, Юра!
— Не за что, Максим Андреевич! Просто я очень хочу жить… А здесь, в котловане, сдох бы. Теперь-то нет — обещали перевести в цеха. Так что не обижайтесь, Максим Андреевич, — ничего личного. Не вам бы — так кому другому подбросил. Но сподручнее получилось — вам.
— Ладно, хватит болтать! Обоих пока в карцеры!
— Господи… А меня-то за что?!
— Утром управляющий разберется, а мы люди маленькие.
И Макса, и незадачливого провокатора Юру, выкрутив руки, потащили к дальнему складу — там располагались небольшие чуланы-карцеры.