Изувер
Шрифт:
Койот уже близко видел ее мертвые круглые глаза, желтые длинные клыки, впившиеся ему в тело. И она, сука, смотрела ему прямо в глаза. И он вдруг понял. «Да это же сама СМЕРТЬ!»
Глаза псины в какой-то момент превратились в человечьи. Койот где-то видел их… Чьи?
И вдруг вспомнил — инкассатор, сидевший за рулем «УАЗа»! Он, Койот, обегал машину, и глаза шофера-инкассатора в упор следили за ним. В них тогда не было страха, он появился мгновение спустя, когда Койот выстрелил, и парень понял, что он — убит…
— Помогите-е! — закричал Койот что было силы. — А-а-а-а-а-а…
Но его голоса опять никто не услышал. Да и кто бы мог услышать его здесь, в лесу, вдали от жилья, на пустынном участке железной дороги?!
Но все же он увидел, что от сосенок к нему на выручку бежали какие-то люди. Двое из них были в милицейской форме, трое — в пятнистом камуфляже. Все вооружены пистолетами «Макарова», все стреляли в его сторону, и он, Койот, был уверен, что люди стреляют по страшной суке, повисшей на нем, и по ее щенятам. Но пули вдруг стали рвать его тело, а милиционеры и эти, в камуфляже, закричали: «Держитесь, собачки-и…
Мы сейчас! Мы поможем… мы прикончи-и-и-им его-о!»
Господи, ему же знакомы все эти люди…
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а… — застонал Койот на всю квартиру, и Марина, не сомкнувшая глаз рядом с ним, стала трясти его за плечи.
— Павел! Ты что? Проснись! Слышишь?! Ты чего кричишь?
Он сел в постели, помотал головой. Простонал:
— Я же их убил! Откуда они взялись?!
— Кого… убил, Паша? — У Марины перехватило дыхание.
— Да ментов этих… у Дома офицеров… инкассатора… собак в лесу! А они… они все на меня… живые!!! Почему?!
Марина онемела. Значит, все, что ей говорили — правда? Павел, ее любовник, — убийца?!
Она замерла ни жива ни мертва, свесив ноги с дивана, не шевелилась. Павел приходил в себя, осмысленно пробормотал:
— Приснится же такая чертовщина! Все в башке перемешалось. Как будто ментов каких-то убивал… собака в лесу… Я тебе рассказывал, помнишь, Марин? Про собаку-то!
— Да вроде рассказывал, — она зябко повела плечами, не оборачивалась, боялась, что он увидит ее лицо.
— А теперь… бред какой, а! Что я еще говорил, Марин?
— А я помню? Кричал: «Помогите!» Я тебя сразу толкать стала.
— Нет, я еще что-то говорил. — Он явно встревожился. Грубо вдруг повернул ее к себе, заглянул в лицо. Молча рассматривал, хотел что-то на нем прочитать, но Марина уже взяла себя в руки.
— Пить надо меньше, Паша, — сказала она и притворно зевнула. Перепугал меня до смерти. Не знаю, как бы Ксюшу не разбудил. Пойду, гляну.
— Не ходи! — он сжал ее плечи. — Никого я не разбудил. Спят.
Она поняла, что он боится ее отпустить, может, подумал, что она скажет матери или, того хуже, — куда-нибудь позвонит.
Сон у обоих пропал.
— Я про каких-то ментов кричал, а, Марин? — Он снова повернулся к ней, смотрел напряженно, с тревогой. Ночник у изголовья освещал его искаженное лицо, полуоткрытый, тяжело дышащий рот, воспаленно блестевшие глаза. — Ну! Вспомни!
— Может, и кричал… я не расслышала, Паша Я спала, слышу, ты закричал. Я испугалась, поняла, что тебе что-то приснилось, и сразу тебя растолкала. Успокойся, давай спать, рано еще.
— Светает уже. — Койот встал, потушил ночник, постоял у окна. Глядел на просыпающийся двор, на дворничиху, скребущую метлой захламленный асфальт, на торопливо пробежавшую куда-то по делам мужскую фигуру…
«Может, и правда она ничего не слышала? — думал Койот. — Или не поняла? А если поняла?
Одно дело, Кашалот вычислил, догадался, а другое — Марина…»
Пригрозить ей?
Но пригрозить — значит подтвердить спрыгнувшее во сне с языка Тогда она наверняка будет знать, с кем имеет дело.
Откуда этот кошмар?
Правда, пить надо меньше.
Но как не пить, когда эти покойнички в форме стали являться к нему все чаще. Он и пьет-то потому, что надеется на хороший крепкий сон.
Да, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Пить в любом случае надо меньше.
И говорить с Мариной на эту тему — о покойниках — опасно.
Но как все-таки убедиться в том, что она ничего не поняла? Слышала же, это точно!
И можно ли быть теперь уверенным в том, что она не скажет кому-нибудь о странных снах своего любовника?
Ч-черт!
— Марин! — беспечно сказал он, возвращаясь в постель, чувствуя, что она не спит. — А что я все-таки болтал?
— Да Господи, ну я же сказала! — Она стала заворачиваться в одеяло поплотнее. — Ну чего ты ко мне с этими глупостями пристаешь? Пей поменьше, и спать хорошо будешь. А то вообще допьешься до белой горячки, воевать с кем-нибудь тут станешь…
— Да, пить, конечно, надо бросать… Печенка стала пошаливать, и вообще.
Он обнял ее — теплую, мягкую, податливую.
Марина подыграла ему.
— Паш, — сказала она затаенно. — Мать у меня вечером спрашивала: как, мол, женихи-то?
Встречаешься с кем? Я про тебя намекнула. Хороший, говорю, парень, только вот робкий, никак не насмелится предложение сделать. Чего еще ей говорить? Она же утром увидит тебя, надо, чтобы в одну дуду.
— Ну, скажи как есть. Мол, не разведенный еще, сынок там, в той семье. Денег на развод нету.
— Может, не надо ей, матери, про Людку твою говорить?
— Как хочешь. Мне чего прятать? Все равно узнает. В общем, смотри сама.
— Да я смотрю… Зиму мы с тобой прожили, ты о женитьбе ни слова. Пора уже и решать чего-то.
— Чего спешить? Ты обожглась с первым мужем, и у меня семейная жизнь не получилась. Не спеши. Погуляем. Пуд соли съедим вместе, тогда и будем решать. Ты записывай на бумажку, сколько соли кладешь… Чего ты дрожишь-то? И руки какие-то холодные. Положи-ка их вот сюда, согреются… ну вот, другое дело.