Избранное
Шрифт:
Генерал пожал руку и без церемоний заявил:
– Остаешься в полку. А теперь слушай повнимательнее. Простоим в обороне долго, сколько - не знаю, но долго. Армии нужны грамотные младшие командиры. Много нужно. Когда сможете дать?
– Через два месяца, товарищ генерал.
– За три месяца лейтенантов готовят. Полтора, не больше. Учти, сам командарм будет принимать!…
17
Я с ненавистью смотрел на трубу, торчавшую над поселком, на ряды бочек с выжимкой, тянувшиеся вдоль длинной стены винодельческого завода. Бочки убывали - их крали: из выжимки гнали самогон. Представитель Винтреста, которому принадлежал завод, старался встретиться со мной не менее двух раз в день: утром, когда просыпался полк, и вечером, когда над поселком лихо перекликались солдатские гармони. Он пытался доказывать очевидное: что сырье для производства винного спирта растаскивается, что из подвалов исчезают бочки с уксусом. Мне очень хотелось убрать из поселка батальон Краснова. Но куда? Где найдешь более удобное место для подразделения с таким громоздким хозяйством: банями, дезинфекционными камерами, вещевыми складами?
Я, Рыбаков и Сапрыгин подыскивали поле для тактических занятий. Молодой лесок, который раскинулся за толокой, от майского тепла забуйствовал, и под его кронами можно спрятать целый батальон. Чуть поодаль, за оврагом, еще лесок. Чем не лагерь?
– Ну что, товарищи офицеры, поднимем полк на летнюю стоянку?
Сапрыгин даже головой замотал:
– Никак нельзя. Ни воды, ни света…
– Сколько же вы, Александр Дементьевич, в армии прослужили?
– Двадцать с хвостиком, Константин Николаевич.
– И всегда над вами электрический свет полыхал и в кранах вода журчала?
– А разве это предосудительно?
– Я совсем о другом.
– Посмотрел на кирпичную трубу, торчавшую над поселком.
– Мой комполка в мирные дни поднимал полк по тревоге и после сорокакилометрового броска приказывал разбить лагерь. Строили его - ладони в кровавых мозолях. А потом жили - не тужили, из растяп солдат делали. И воздух был над нами чист.
– Я посмотрел на часы.
– К шестнадцати ноль-ноль прошу собрать офицерский состав полка. А пока, - я натянул повод, - на рекогносцировку!
Весна! Да неужто передо мной те же офицеры, что были на толоке? Белые подворотнички, отутюженные брюки, сапожки надраены - хоть смотрись в них, как в зеркало.
Расселись в учительской, ждут, что скажет начальство.
Не успел я и рта раскрыть, как вошел старший лейтенант Петуханов, посмотрел на часы.
– Прошу прощения, товарищ подполковник. Опоздал на четыре минуты, ровно на четыре…
Он стоял по всем правилам, только в глазах предательский блеск.
– Вы пьяны?
– Никак нет! У меня, так сказать, день ангела…
– Выйдите, старший лейтенант.
– А меня гнать не надо. Мне сам генерал Толбухин орден вручал…
– Дежурный по полку, попросите старшего лейтенанта Петуханова удалиться, - приказал я, сдерживая себя.
– Сам уйду, чего уж.
– Поворот кругом, слегка наклон вправо - и с силой хлопнула дверь.
Нависла неловкая тишина.
– Комбат Шалагинов!
– Есть Шалагинов!
– Шагнул ко мне, откинув непокорный чуб, который тут же улегся на прежнее место.
– Давно стриглись, капитан?
– Так растут же, товарищ подполковник…
Кто- то в зале хихикнул и тут же замолк.
– Старшего лейтенанта Петуханова от командования ротой отстранить и направить в армейский резерв.
– Лучший офицер батальона…
– Садитесь, комбат. Товарищи офицеры! С завтрашнего дня - лагерная жизнь…
* * *
Расходились молча. Кое-кто косо поглядывал на меня. Рыбаков шел рядом, угрюмо помалкивая.
– Перегнул, что ли?
– Ну выговор бы, а то бац - в резерв! Размахивать кнутом не самый лучший прием.
– Ну хорошо, хорошо, подумаю… А сейчас пойдем ко мне. У меня ефрейтор - чудо! Да пошли же, - потянул Рыбакова за собой.
Касим Байкеев с таким усердием взялся за службу, что я уж и не рад был, что вспомнил о нем. Хозяйничал, без зазрения совести командовал ефрейтором Клименко. Тот, бедолага, вытаращив глаза, выбегал из нашей хатенки и возвращался то с охапкой сушняка, то с двумя цибарками, доверху наполненными водой. В моей комнате навели такой порядок, что я боялся и шаг ступить. Нечаянно швырнешь окурок на пол, встретишься со взглядом Касима - и скорей поднимать.
Нас ждал накрытый стол и Касим с полотенцем в руках. Мы с удовольствием умылись.
– Кури одна-другая минута, я сичас.
Мы сели на завалинку, подставив лица солнцу.
– Разбитной парнишка, - сказал Леонид.
– Да, хлопотливый.
– Вот у Стрижака был специальный повар, столичный.
– Из «Иртыша», что ли?
– Шнебель-клопсы делал - пальчики оближешь.
– Шнебель-клопсы, выезды, медички… Давай, замполит, разоружаться.
– Начать с меня хочешь?
– Сам начнешь.
Леонид Сергеевич замялся, что-то хотел сказать, но в это время появился Касим:
– Пожалуй, командир, пожалуй, комиссар, иди салма кушать.
Салма - лапша на густом курином бульоне, со свежим укропом - сама просилась в рот. Потом Касим подал еду под диковинным названием перемечь - вроде беляши, но вкус, вкус! Сок по подбородку так и течет. Леонид Сергеевич, видать, едок отменный. Касим едва успевал подавать перемечи и откровенно радовался, что его кухня пришлась нам по вкусу.
Поели, покурили всласть. Леонид поднялся с места и посмотрел в окошко:
– Иди-ка полюбуйся.
Под тополем в выжидающей позе стоял капитан Шалагинов. Чуб укорочен, сам подтянут, собран.
Я распахнул окошко:
– Капитан, шагайте к нам!
Вошел, лихо щелкнул каблуками.
– Садись, комбат.
Он несмело опустился на краешек табуретки, продолжая держать руки по швам.
– Ты и у себя так сидишь? Командир батальона, черт возьми! Восемьсот подчиненных…
Умостился поплотнее, одним духом выпалил:
– Прошу старшего лейтенанта Петуханова оставить на роте!