Избранное
Шрифт:
Бегу к старику хирургу, теперь он лечит меня. Ксению Самойловну назначили начальником госпиталя. Доктор выслушал, остро глянул на меня сквозь толстые стекла очков:
– Решил? В драку?
– А я больше ничего не умею.
– Это точно, ваше поколение драчливое!…
Ошеломленно смотрю на него.
– Не таращи понапрасну глаза… герой!
– Я-то себя лучше знаю.
– Еще бы! Куда уж нам. Подумаешь - полвека лечим.
– Доктор уткнулся в чью-то историю болезни.
Побежал к начальнику госпиталя:
– Ксения Самойловна, умоляю, пошлите меня на гарнизонную медицинскую комиссию.
– Да вы что - белены объелись?
– Не пошлете - удеру.
Она рассердилась:
– Ну и комиссуйтесь, только потом пеняйте на себя!…
Гарнизонная военно-медицинская комиссия меня забраковала. На продуктовой машине добрался до госпиталя. Садами вышел на свою поляну - ни с кем не хотелось встречаться. Стою у подножья крутой горы, на вершину которой я часто смотрел из окна палаты, думая, одолею ли я ее когда-нибудь. А если сейчас?
Тропа крутая. Силы распределяю расчетливо. Дыхание зачастило, но высоту взял с ходу. Простор вокруг - в дымке видится город. От земли со щедрым высокотравьем несет ароматом, как от чана с суслом, где варится церковное вино кагор.
Сомнения, сомнения… А если окружная забракует? Куда тогда?
4
Стою у вагонного окна. Мелькают телеграфные столбы, медленно уплывают дали синегорья. Хлопок между арыками, кукурузное поле без початков, в лощинах малиновые отсветы каких-то незнакомых трав. И полустанки с бойкоглазыми мальчишками в тюбетейках - машут руками, кривляются.
Ташкент, Ташкент, как примешь меня?
Шагаю по шумной солнечной улице большого города, смотрю на дома, пересекаю бульвар с цветниками, пламенеющими багровыми каннами. И дома целы, и улицы вроде чисты. А все-таки… Люди! Их глаза - ввалившиеся, в которых и муки дорог, и еще бог знает что. Эвакуированные…
Город, в котором так много военных. И молоденьких лейтенантов, аккуратненьких, не обкатанных днями окопных стуж, горечью отступлений, взрывами атак, когда рядом падает товарищ по ускоренным военным курсам. Их молодые глаза так и стреляют в чужие ордена, а чеканят шаг, козыряют - артисты! И пожилых майоров - из тех кадровиков, что обременены семьями, которые устроены как бог на душу положит, кто свои тыловые офицерские пайки делит на несколько ртов. И конечно, наша госпитальная фронтовая братия. За плечами «сидоры», походочка вольная, бывалая.
В приемной отдела кадров штаба округа толпились капитаны, майоры, подполковники. Тут собрались, видно, из госпиталей всех среднеазиатских республик. Я так и не пробился к окошечку дежурного. Куда же теперь?
Ко мне подходят трое кавалеристов при шпорах. Майор со шрамом через всю щеку спрашивает:
– Какой курс, подполковник?
Я пожал плечами.
– Айда с нами, внакладе не будешь, - пригласил старший, подполковник с пышными рыжими усами.
– Может, некрещеный?
– подмаргивает капитан и, прищурившись, с хитрецой спрашивает: - Каким пламенем спирт горит?
– Синим, - я улыбаюсь.
– А бросишь щепотку соли?
– Зеленым.
– Академик!
– смеется подполковник.
Знакомство молниеносное. Биография у каждого на груди: боевые ордена. Мои новые друзья, оказывается, лечились в Фергане, малость подгуляли в пути и гадают, какова будет расплата. А в общем, бог накажет, бог и простит.
– Так зашагали, братцы фронтовики, - тянет меня за руку подполковник.
Я заколебался было, но на меня смотрели трое мужчин-солдат.
Солнце печет во всю ивановскую, душно. Переулки, по которым мы петляем, узки - двум навьюченным ослам не разминуться, в них, наверное, застоялась еще летняя духота. По сторонам дувалы, мазанки с глухими глиняными стенами наружу. Из-за дувалов выглядывают запыленные деревья с пожухлой листвой. Завернули за угол, в нос ударил аппетитный аромат еды. Шаги стали шире. Мне сразу вспомнился Крым со своим степным Тарханкутом, где бродят стада овец. Бывало, чабаны на твоих глазах с баранчика-яровичка стянут шкуру, дадут время туше поостыть, а потом уложат ее целиком в чугунный казан, вытянутый эллипсом, набросают специй: лук, лавровый лист, перец, какие-то степные травы - и закроют крышкой наглухо. Ровно два часа тушат на жарком бездымном огне. Аромат вокруг - мертвого из гроба подымет! Собаки одурело воют, заглядывая степенным чабанам в глаза. Едят мясо с «церемонией». Казан ставят на стол, сколоченный из нетесаных досок. Тут же гора свежих куриных яиц, хлеб, деревянные тарелки. И конечно, водка - много водки. Рассаживаются, перед каждым граненый стакан. Старший чабан откашляется, поднимется, содержимое стакана опрокинет в рот и деловито скажет: «Бог в помощь. Пусть не последняя». Мясо едят килограммами, запивая водкой, как водой, и закусывая сырыми яйцами. Наверное, заядлый обжора от такого количества мяса окочурился бы, а степняку и море по колено. Поднимется из-за стола и балагурит трезво, будто не он уплел столько баранины, что взвод солдат можно накормить, опрокинул в свое горло бог знает сколько водки, и все «подсадил» десятком сырых яиц.
Дружно ввалились во двор, похожий на пустой тюремный плац.
– Абдул-ага!
– крикнул майор со шрамом.
– О, салям, салям, - из темного зева конуры вышел пожилой человек с заплывшим жиром лицом, с усами, свисавшими по-запорожски. Полосатый, далеко не первой свежести халат перевязан шелковым кушаком. На ногах легкие ичиги.
– Пожалста, командир! Гостя большим будешь.
– Сложился вдвое и нырнул в черный проем.
Мы гуськом последовали за ним. Оказались в комнате с персидским ковром на полу, двумя большими медными тазами на глухих стенах, с засаленными думками-пуховичками на облезлой тахте.
Подполковник тронул меня за плечо:
– У нас в кармане не густо. Добавишь?
– Само собой.
– Я достал из полевой сумки несколько тридцаток и бросил в общий котел.
Круглый медный таз дымился, рис лоснился жиром, а куски баранины - как червонное золото.
Мы уселись на старый, потертый ковер по-турецки. Подполковник, с глазами, спрятанными под густыми бровями, засучив рукава гимнастерки по локоть, поднял бутылку и разлил водку по граненым стаканам - не надо аптечных весов. Вытер губы, поднял стакан:
– Ну, фронтовики, поехали!
Челюсти работали с упорством мельничных жерновов при большой воде. Разомлели, подобрели.
– Песню, нашу, казацкую!
– Майор со шрамом откашлялся и чистым тихим, тенором затянул:
Ах, Кубань, ты, наша родина!
Вековой наш богатырь…
В дальнюю даль летит его голос, ему вторит бас тамады, густой, сильный, а. между ними наши баритоны. Мы всячески стараемся свести небо с землей, слить в единство душевные разности. На сердце легкость, а между нами лад. Четыре солдата, и каждый из них лежал на ратном поле в обнимку со смертью. Вышагали, выстрадали, пряча под военной гимнастеркой рубцы…
Расходились за полночь… Я ночевал вместе с капитаном в старом доме на пятом этаже у вдовы-солдатки, которая тепло приютила меня.
– Одним меньше, одним больше - все наши. Извините, постелю вам на полу, но бока ваши останутся целыми.
Утром мы всей, четверкой двинулись в штаб округа.
Дежурный офицер из отдела кадров взял мой пакет с документами, распечатал его, долго и внимательно вчитывался. Наконец спросил:
– Что вы хотите?
– Хочу обжаловать решение гарнизонной военно-врачебной комиссии.