Иван Болотников
Шрифт:
«Вот и ему не сладко в хоромах. А ведь содруг воеводы. Чего бы лучше – пей, веселись да девок голубь… Васюта не таков. Тот весь день рта не закрывает, и девки к нему льнут. Бедовый!.. Иван же, как туча черная. С чего бы это?» – раздумывала Агата.
Как-то поутру, сидя у окна в светелке, Агата услышала со двора чей-то басовитый, охрипший голос:
– Кой седни день, Марья?
– Середа, батюшка. Аль запамятовал? – отвечал женский голос.
– Запамятовал, баба.
– Да где ж те припомнить, коль из погреба не вылазишь. Поди, бочонок вылакал. Вот донесу ужо воеводе.
– Нишкни, баба!.. Кой седни день?
– Вот ить до чего назюзюкался. Середа, идол!
– Я те, дура!.. А по счету кой?
– Шешнадцатый!
– Шешнадцатый?.. Так ить мне седни в карауле стоять. От, дура! И че не упредила! Сотник по морде съездит.
Баба звучно сплюнула и ушла. Служилый же, почесав затылок, что-то невнятно забурчал и вновь полез в погреб.
Девки глядели из окна, смеялись. Агата же невольно охнула. Шестнадцатое! Сейчас идет травень-месяц. Молвила:
– Седни у меня день ангела. Совсем забыла, девоньки.
Подружки поднялись из-за прялок и кинулись к Агате,
принялись обнимать.
– То день собинный.
– Грех именины забывать.
– Надо бы воеводе молвить.
– Ой, не надо, подруженьки. Идемте в сад. На качели хочу! – загорелась Агата, но потом вновь остыла. – Ой, нет. Поначалу о матушке помолюсь. Пойду в крестовую, а уж потом и на гульбище.
Агата спустилась в молельную, а девки все же упредили воеводу. Тот как услышал, так и возрадовался:
– Добро, девки. Будет вам седни праздник. Всех кличу на пир честной!
Шумно стало в хоромах, то и дело слышались громкие воеводские приказы:
– Лучшие вина и закуску ставьте! Ничего не жалейте!
– Купцов ко мне немедля! Скоморохов!
Более двух часов провела Агата в молельной. Вышла в сад спокойной и умиротворенной, будто тяжкую ношу с себя скинула. Глаза ее лучились, на лице блуждала улыбка.
– Вот и я, подруженьки. Примите в хоровод.
Пока девки гуляли в саду, в хоромах вовсю готовились к пиру. Суетня продолжалась до самого вечера. Потом в сад явился «гонец». То был Васюта Шестак, одетый в синий бархатный кафтан с золотыми застежками. Ступил к Агате, молодцевато тряхнул кудрями и картинно поклонился, коснувшись рукой земли.
– Пожалуй в терем, Агата Степановна.
Подружки лукаво заулыбались, подхватили Агату под
руки и повели в хоромы. На красном крыльце стоял сам воевода. На нем белый атласный кафтан с жемчужным козырем, белая шапка, отороченная соболем, желтые сафьяновые сапоги с золотыми подковами. Нарядный и статный, сбежал с высокого крыльца, поклонился степенно, в пояс.
– Пожалуй за стол, Агата Степановна. Чем богаты, тем и рады.
Девки ахнули: экая честь Агате! Сам воевода встречает. Будто боярышня. Вон и слуги оторопели.
Агата и сама немало подивилась. Смутилась, кровь прилила к щекам. Людей полон двор, а воевода дочь крестьянскую чествует. Господи, скорее бы в светлице спрятаться! Вон как рыжий сотник выпялился. А глаза злые, рожу кривит.
Воевода взмахнул рукой, и к Агате подскочили две сенные девки в шелковых голубых сарафанах. В руках одной из них – девичий венец, усыпанный дорогими каменьями.
– Облачись, голубушка.
Агата еще больше засмущалась, хотелось сквозь землю провалиться. Но тут набежали девки и принялись осыпать ее тюльпанами.
А потом все было будто в сказочном сне, все поплыло перед глазами – люди, цветы, подарки, которыми щедро одаривал воевода. Мелькали сарафаны и летники, телогреи и шубки, венцы и кокошники, башмаки и сапожки… Затем началась шумная, веселая застолица с шутами и скоморохами в пестрых потешных одеждах. Все крутилось, пело, плясало, кувыркалось, ухало, перемежаясь с задорной, разудалой музыкой гуслей, рожков и дудок.
Обычай требовал, чтоб именинница трижды выпила с гостями, и Агата осушила три малые серебряные чарки. Все забылось: и Малиновка с белой березовой рощей, и ласковая матушка с улыбчивыми глазами. Все исчезло, улетучилось, уступив место сладкому, туманному опьянению. Она не помнила, как затем очутилась в светелке. Чьи-то крепкие, сильные руки подхватили ее, понесли по темным сеням и легко опустили на мягкое ложе.
– Агатушка!.. Лада моя, – услышала она жаркий шепот.
– Ты, воевода, – тихо молвила она, задыхаясь от горячих объятий.
Глава 6 БЕГСТВО
Два дня Федька Берсень не выходил из опочивальни, а когда наконец появился на людях, то не замечал ни слуг, ни стрельцов, ни Ивана с Васютой.
– Ошалел на радостях, – посмеивался Шестак, – Экую кралю обабил. У-ух, девка!
Болотников же становился все угрюмее. Давно схлынула радость встречи с «воеводой», и вот уже другую седмицу угнетали его невеселые мысли.
«Бежал на простор, в степи, а угодил в боярский терем – к Федьке-самозванцу. Ежедень пиры да обжорство. Но надолго ли барская жизнь? Вскроется обман – и к палачу на плаху».
Как-то сказал об этом Федьке:
– Уходить надо. Мыслю, близок конец твоему воеводству.
Берсень же отмахнулся беззаботно:
– Напрасно каркаешь. Сижу я в городке крепко. Народ за меня живота не пощадит. А про воеводу Тимофея Егорыча донести царю некому. Всех стрельцов порубали, никто не дознается. Любо мне в крепости!
Но Болотникова Федькины слова не убедили. Он часто слонялся по городу и видел немало недовольных. То были десяцкие, целовальники и ярыжки, купцы, приказчики и торговые сидельцы, подьячие и приказный люд. Все они тихо роптали.