Иван Болотников
Шрифт:
– Прощай, Волга-матушка. Авось еще и свидимся, – негромко произнес Болотников.
Углубились в лес; было тихо и сумеречно, солнце едва пробивалось сквозь густые, лохматые вершины. Духовито пахло смолой, хвоей и травами.
– Экая тут глухомань. Не закружить бы, – молвил Васюта.
– Выберемся. Здесь леса не такие уж и великие. Глухомань, поди, кончится.
– Так не сбиться бы.
– Не собьемся. Солнца не видно – по деревьям пойдем. На них приметы верные. Примечай зорче.
На шестой день пути нежданно-негаданно наткнулись на огромный лесной завал. Повсюду, насколько хватало глаз, торчали срубленные деревья; на высоченных, в рост человека, пнях лежали суковатые ели и сосны, обращенные вершинами на солнцепек.
– Чудно, – хмыкнул Васюта. – Кто ж так деревья рубит? Глянь, Иванка, какие пни. Не менее сажени, надумаешься срубить. И деревья зачем-то на пни подняли. К чему вся эта канитель? Ты чего-нибудь разумеешь?
Болотников отмолчался: он не знал, что и ответить Васюте. Лесной завал был и в самом деле необычен. Пни-надолбы и поваленные верхушками вперед сосны и ели составляли непроходимую полосу, через которую ни конному, ни пешему не пробраться. Но кому такой завал понадобился? Уж не разбойной ли ватаге, которая, возможно, шастает по этим дремучим лесам? Но уж больно велика заграда. Ого-го сколько тут мужиков надо! Едва ли ватага примется за такое тяжкое дело, тут чуть ли не на версту лес вырублен.
– Обогнем, – сказал Болотников.
Пошли вдоль завала, а когда он кончился, то перед ними вдруг предстал крепкий, высокий частокол из толстенных сосновых бревен.
– Крепостица! – удивленно присвистнул Васюта. – Это в такой-то глуши. Да кто ж обосновался здесь?
Не успел Васюта проговорить, как с крепостицы послышались звонкие удары сторожевого колокола, видимо, незнакомых людей приметил дозорный. За частоколом раздался чей-то выкрик, заскрипели окованные медью ворота. Из городка высыпал десяток воинов в кольчугах.
Васюта попятился в лес, но Болотников продолжал стоять на месте.
– Кто такие? – громко вопросил один из воинов.
– Странники, – коротко отозвался Болотников.
– А может, лазутчики вражьи? А ну вяжи их, ребята!
– Пошто вязать? Сами пойдем. Айда, Васюта.
Васюта вышел из леса, но ступил к крепости с неохотой. Угрюмо подумал:
«Иванка на рожон лезет. Один бог ведает, что это за люди. Тут недолго и башку потерять».
Воины окружили парней и повели в крепость. Болотников шел спокойно и с любопытством разглядывал деревянный городок, усеянный приземистыми сосновыми срубами. Посреди крепости высился дубовый храм со шлемовидными куполами и шатровой звонницей.
– Куда поведем, Тереха? В пытошную аль к воеводе? – спросил вожака-десятника шедший подле Болотникова воин.
Тереха еще раз оглядел парней, почесал загривок и порешил:
– Успеют в пытошную. Пущай допрежь сотник опросит.
Вскоре Болотников и Васюта предстали перед огненнорыжим бородачом в суконном темно-синем кафтане с золотыми петлицами. Был он плотен, с коротким приплюснутым носом и с острыми цепкими глазами, которые не просто смотрели, а буравили, пронизывали насквозь.
– Что делали на засеке, милочки? – прищурив колючие глаза, вкрадчиво вопросил сотник.
– А ничего не делали, – пожал плечами Болотников. – Шли себе – и вдруг завал.
– Не шли, а таем пробирались. Добры люди по дороге ходят, вы же засеку доглядывали и воровской умысел держали.
– Навет, батюшка, шли мы с чистыми помыслами. Клянусь богом! – размашисто перекрестился Васюта.
– Полно, полно, милок. Оставь бога в покое. Лихие вы людишки. Небось, засеку норовили спалить? Поганым продались!
Голос сотника загремел по Воеводской избе, а глаза стали еще более злыми и ехидными.
– Напраслину несешь, сотник. Ужель за врагов нас принял? – резко бросил Болотников.
– А про то кнут сведает. В пытошную лазутчиков!
Караульные вытолкали парней из Воеводской и потянули в застенок.
«Вот и дошли до Поля», – с горечью подумал Болотников.
Васюта шел понурив голову. Глядел в гривастый затылок Терехи и так же с угрюмой обреченностью раздумывал:
«Отгуляли. От Багрея вырвались, от стрельцов ушли, а тут сами под топор сунулись».
Впереди показался вершник в нарядной одежде. На всаднике – охабень 184 зеленого бархата, с отложным воротником, шитым красным шелком и тонкими серебряными нитями; полы опушены бобром и низаны мелким жемчугом. Под охабнем виднелся малиновый кафтан, опоясанный желтым кушаком с кручеными кистями в бисере. За кушаком – чеканный пистоль с короткой рукоятью в дорогих каменьях.
Воины посторонились, толкнули парней к обочине, сняли шапки.
– Здрав будь, воевода!
– Здорово, молодцы! Кого ведете?
– Да вот у засеки пымали. В пытошную, Тимофей Егорыч.
Болотников глянул на воеводу, и глаза его изумленно поползли на лоб.
«Бог ты мой! Да это же…»
– В пы…
Воевода поперхнулся. Спрыгнул с коня и торопливо шагнул к Болотникову.
– Иванка!.. Вот так встреча!
Обернулся к воинам.
– Отпустить! То мои люди.
Наступил черед удивляться караульным. Растерянно захлопали глазами, а воевода громко повелел:
– Ступайте! Все ступайте!
Караульные обескураженно повернули вспять, а воевода крепко обнял Болотникова.
– Вот уж не чаял с тобой свидеться. Знать, сам бог тебя послал. Ну, обрадовал!
– Здорово, Федор. А тебя и не узнать, боярином ходишь.
Федька Берсень тотчас оглянулся по сторонам и чуть слышно молвил:
– Забудь мое имя, Иванка, иначе ни тебе, ни мне головы не сносить. Здесь я для всех воевода Тимофей Егорович Веденеев… А это кто с тобой?