Иван Болотников
Шрифт:
– Где тут ваш атаман?
– Я Атаман, – дурашливо подбоченился Секира и, выпятив грудь колесом, покручивая черный ус, шагнул к боярину.
– Рожей не вышел, – буркнул Куракин.
– А чем моя рожа плоха?
– Холопья твоя рожа. Не мельтеши!
Глаза Секиры сердито блеснули.
– Угадал, боярин, холопья. Когда-то у князя Масальского на конюшне навоз месил. А ноне вот казак, и шапку перед тобой не ломаю. Кланяйся мне!
– Прочь, смерд! – ощерился Куракин. – Прочь, голь перекатная!
– Братцы! – вскинулся Секира. – Боярин нас смердами лает! Собьем спесь с боярина!
Казаки озлились, тесно огрудили Куракина. Секира подскочил к боярину и сорвал с его головы высокую гор-латную шапку: напялил на себя и вновь подбоченился.
Куракин весь так и зашелся от неслыханного оскорбления.
– Рвань!.. В железа пса!
– Казака в железа?
Секира сверкнул перед лицом Куракина саблей.
– Стрельцы! – взревел боярин.
Стрельцы заслонили Куракина, замахали бердышами. И быть бы кровопролитию, да атаман не позволил. Перекрывая шум, закричал:
– Стойте, донцы! Останьте! Послов не трогают! Дорогу боярину!
Казаки нехотя расступились; пропуская боярина к помосту. Васильев молвил миролюбиво:
– Ты уж прости мое войско, боярин. Горячий нарог дец.
– Не прощу! – затряс посохом Куракин. – Не токмо мне – государю хула и поруха. То воровство!
– Здесь те не Москва, боярин. Не ершись, – спокойно, но веско произнес Федька Берсень.
Куракин глянул на казака, на взбудораженный круг и будто только теперь понял, что он не у себя на Варварке, а в далекой степной крепости с гордой, необузданной казачьей вольницей. И это его несколько остудило.
– Отдайте боярину шапку! – приказал Васильев.
Секира нехотя снял дорогую боярскую шапку, и она,
под улюлюканье и насмешливые выкрики донцов, поплыла к помосту.
– Прости, боярин, – вновь промолвил Васильев, возвращая Куракину горлатку.
Тот поперхнулся, побагровел и осерчало нахлобучил шапку. Васильев указал Куракину на помост.
– Прошу, боярин.
Куракин не спеша поднялся перед тысячами устремленных на него усмешливых глаз. Никогда еще боярину не приходилось держать речь перед таким многолюдьем. Площадь кишмя кишит. А лица! Разбойные наглые, дерзкие, никакого тебе почитания, так и норовят охальным словом обесчестить. Смутьяны!
Вспомнились слова думного дьяка Посольского приказа Андрея Щелкалова:
– Путь твой будет нелегок, Илья Митрофаныч. Нижние казаки на Дону своевольны. Особо не задирайся, но и государеву наказу будь крепок. Не давай Раздорам спуску. Пусть ведают – то земля великого государя, и он на ней бог и судья. Держись атамана Богдана Васильева. Был от него человек. Атаман хочет жить с Москвой в мире и помышляет призвать казаков на службу государю.
«Призовешь таких, – невольно подумалось Куракину. – Крамольник на крамольнике. На дыбе бы всех растянуть. Сам бы кнутом отстегал каждого».
– Гутарь, боярин! – поторопил Берсень.
– Гутарь! – потребовал круг.
Куракин оглянулся на Васильева.
– Придется говорить, боярин. Теперь с круга не отпустят.
Куракин вытянул из-за пазухи бумажный столбец с царскими печатями, сорвал их, развернул грамоту и принялся нараспев читать:
«От царя и великого князя Федора Ивановича, всея великия и малыя и белыя Русии самодержца, в нашу отчину Раздоры низовым донским атаманам…»
– Давно ли Раздоры московской вотчиной стали? – дерзко перебил боярина Федька Берсень. – Нет, вы слышали, донцы?
– Слышали, Федька! Не согласны!
– То казачья земля!
– Брешет посланник! Не мог царь так отписать. То бояре в приказе настрочили!
Чем больше кричали казаки, тем больше наливалось кровью лицо Куракина.
– Замолчите злодеи! На грамоте царевы печати!
Но визгливый голос боярина утонул в недовольном реве вольницы. Атаман с досадой поглядывал на Берсеня.
«И чего лезет? Кто в Раздорах атаман – я или Федька? Дело дойдет до того, что казаки побьют государева посланника».
Застучал булавой о помост.
– Уймитесь, братья-казаки! Дайте гутарить боярину!
Круг мало-помалу утихомирился. Но разгневанный Куракин уже не мог читать грамоту: кудреватые буквы плясали в глазах. Свернул столбец и запальчиво передал царев наказ своими словами:
– Повелел великий государь в верховые городки и на Волгу разбоем не ходить, азовских людей не теснить, дабы жить царю в дружбе и мире с турецким султаном. А еще повелел вам великий государь беглых холопей и крестьян у себя на Дону не принимать и не укрывать, а тех, что сейчас на Дону и в городках упрятались, немедля выдать прежним владельцам…
– Буде, боярин! То Бориски Годунова присказка. Много наслышаны, – вновь оборвал посланника Федька Берсень. – Чуете, донцы, как нас в капкан заманивают? На Волгу – не ступи! Азовцев – не задорь! Беглого мужика – в железа и к боярину! Хотите так жить?
И вновь забушевало казачье море:
– Не хотим, Федька!
– Азовцы каждо лето войной ходят! В полон донцов берут!
– Туркам в неволю продают! Ужель обиды терпеть?
– Ходили и будем ходить!
Не удержался и Болотников. Закипел. Протолкался к самому помосту и встал супротив посла, опустив тяжелую руку на серебряный эфес сабли.
– Ты вот что, боярин. Ты на нас оковы не надевай! Хватит с нас и былой неволи. Вот так натерпелись! – чиркнул ребром ладони по шее. – О беглых тут кричишь. А мы здесь все беглые, все из-под боярского кнута бежали. Но теперь господам нас не достать. Кишка тонка, боярин! Ни один беглый с Дона не уйдет. А коль силой сунетесь – головы посрубаем! Так Бориске Годунову и передай. Не быть на Дону боярской неволе.
– Не быть! – взметнулись над головами тысячи сабель.
К Куракину метнулся Васька Шестак; выхватил бумажный столбец, скомкал и бросил в круг. Грамоту подхватил Устим Секира и, не долго думая, подбежал к боярскому возку и сунул царев наказ под рыжий кобылий хвост.