Харон
Шрифт:
«Таков печальный удел».
— Сейчас, Филиппушка, я тебя накормлю, — Дарья скидывала меховое пальто с капюшоном.
Потом Михаил знакомился с Филиппом, который был седым и благородным. Потом Дарья, налив Филиппу супчик, начала собираться, и следовало уйти в комнату к Инке, а он все сидел на кухне. Потом все-таки догадался и освободил помещение, неловко и нелепо попрощавшись. Потом повесил в темноте комнаты пиджак на спинку стула и, поправив на горле шарфик, лег на краешек софы, не раздеваясь, поверх одеяла. Потом слушал, как Дарья шумит водой и негромко разговаривает с Филиппом. Инка ровно дышала рядом.
Потом входная дверь еще раз хлопнула, через всю комнату проследовал цокающий звук тупых Филипповых когтей, и пес улегся где-то в углу с тяжелым старческим вздохом. Инка, разом прервав свое ровное дыхание, повернулась, встала на локте и сквозь шелк сорочки просунула ему руку на грудь. Горячую, как горчичник, жадную ладонь. «Мне уже все можно, — шепнула прямо в ухо. — Не надо сейчас говорить».
И было утро.
— Ну, теперь твоя душенька довольна?
— Когда ты должен разговаривать с Игнатом?
— Через двадцать пять минут.
— Что будешь делать?
— Он доложит, что ему удалось разыскать с помощью своего всемогущего компьютера и вообще. Эти часы, в отличие от нас, он был в трудах праведных.
— Перед тем, как начнешь рассказывать о себе, объясни, почему ничего не было слышно?
— С моей исповедью все решено? А если я не захочу? Если я врал?
— Ты сейчас врешь. Если ты не расскажешь мне, я ничего для тебя не сделаю. Я с самого начала была нужна тебе для чего-то, с самого первого дня нашего знакомства. («Если бы мне», — подумал он.) Ты лишь ждал очень долго, а может, не наставал подходящий момент. Теперь он настал, и ты решил передо мной открыться. («Если бы я решил».)
— А как насчет твоей просьбы о защите? Ты о ней уже не помнишь?
— Я помню и буду делать все, что ты скажешь, но сперва мне нужно знать…
— Да зачем тебе что-то знать? — искренне возмутился он. Не в первый раз и не с ней одной такая петрушка. — Зачем вам всем непременно хочется знать? Что вы суете нос куда не следует? Сказано неоднократно и не мной одним — не лезьте! Не дразните силы, в которых понимаете вот столечко, не дергайте Бога за бороду! Ладно, ты — женщина,
тебе простительно, но взрослые же, умные люди, разбирающиеся, и то! И вот теперь я должен… — Он оборвал слова.
Инка опять смотрела на него, как возле «Уксуса», когда они подходили к месту столкновения с Птахой и братками.
— Я видела…
— Вот! Тоже. Видела она. Сказал, не подсматривать, не высовываться.
— Ты сказал, не высовываться, что бы ни услышала, а я и не слышала ничего. Только смотрела. Как могло быть, что я не услышала ничего? Это был гипноз, такое… внушение сразу на всех? Никто не стрелял ни в кого, и не было ничего страшного?…
«Мысль, — подумал он. — Гипноз и гипноз, пускай так думает. А защита у меня, «закрыт» я вон даже как. Интересно узнать впечатления со стороны».
— Конечно. Ты правильно догадалась. Никто ни в кого не стрелял, и это был элементарный, всем известный и понятный, как тарелка, гипноз. Экстрасенсорное воздействие.
— И это? — Инка повернула, наклонив, голову. В густой массе черно-седой гривы алел стремительный прочерк, прядь волос была срезана, как бритвой.
«Тощий задел. Сучонок».
— Михаил, я знаю, как называется тот Зверь. Я вспомнила. Это Кербер, страшный пес из ада. Я его видела. Вы — он. Как, по-вашему, мне легко сейчас с вами разговаривать?
— А до этого? — Михаил легонько похлопал по постели, откуда Инка встала и, как была голая, не набрасывая халата, прошла к сумочке за сигаретами. — Ты хотела убедиться, остался ли я человеком в сексуальном плане? Мужчиной. Или уже только самец?
— В сексуальном плане вполне можно обойтись самцом, не обязательно мужчиной. У меня был отчасти даже спортивный интерес.
— Какие мы откровенные. — Михаил начинал чувствовать раздражение. — Где у Дарьи телефон, Инка? Номер Игната диктуй.
— У меня только домашний.
— Давай домашний. Авось это он его на машину переключает, когда в дороге. Как он нас с тобой-то, а? Уговора у вас заранее не было? Ну, шучу, шучу…
Инка положила сигарету в блюдце под горшком с каким-то цикламеном или анемоном на подоконнике, подтянула к себе халат с софы, надела в рукава, завязала пояс. Она всегда смеялась над Дарьей за пристрастие к комнатным цветочкам, салфеточкам, керамическим финтифлюшкам, поддразнивала, в душе завидуя.
Перешагнув вещи Михаила на полу, прошла в ванную. Когда вернулась, он еще разговаривал.
— …прямо сейчас. Мне не хотелось бы никаких накладок. Значит, договорились, вы появляетесь в десять ноль-ноль. — Михаил положил трубку. — Поставь, Инесс, — протянул ей аппарат, придерживая шнур. — И пойдем на кухню, я кофе еще хочу.
Они уселись друг против друга. Михаил, протянув руку, вытянул из запахнутого халата у Инки с груди оберег. Провел по узелкам. В постели, оставшись вовсе «без ничего», Инка оберег не снимала. И даже придерживала его, нагибаясь к губам Михаила. Или держалась за оберег, не выпускала его, как, увы, однажды уже не сработавшую, но единственную надежду.
— Ты хотела знать обо мне. Я расскажу, но это будет рассказ о прошлом. Моего настоящего коснемся только в необходимой части.
«Ах, рыжая!» — в самый последний раз подумал он и начал.
Но сперва они поехали в район Таганки. Михаил уложился со своим рассказом в полчаса. Остальное время Инка собиралась. Вопросов она не задавала. Пока Михаил варил третью джезву кофе, она напряженно размышляла, одновременно наводя макияж. Сон куда-то совершенно пропал. «Наверное, слишком много кофе», — лицемеря перед самой собой, подумала она. По животу пробежал горячий мохнатый зверек. Все-таки этот Михаил был классным мужиком. «И то, что он, оказывается, не совсем человек…» Инка теперь понимала, как ведьмы отдаются Сатане. Да она и себя считала немножечко такой.