Харон
Шрифт:
Заставив себя отступить от податливых поверженных тел, он оборотился вновь. В существо, имеющее внешний вид человека.
И, что самое печальное, душу — тоже.
Инка подсматривала. Она увидела, как на месте, где только что, секунду назад, стоял Михаил, разведя в стороны полы своего пальто, появилось… появился Зверь. Моментально. Без перехода.
У Зверя было три головы, мощное поджарое тело на прочных мускулистых лапах, шевелящаяся грива, как у льва. Длинный голый хвост оканчивался еще одной пастью, поменьше, из которой вырывался огонь.
Инка и сама не знала, как все это увидела в одно мгновение. Она ухватилась за холодный облицованный кафельной плиткой столб, чтобы не упасть. Саднило голову. Зверь начал крушить братков. Один убежал, завопив. Зверь повалил оставшихся — двое свалились прежде — и что-то делал там с ними. Две крайние головы склонились к ним, средняя возвышалась, будто на страже, оглядывалась вокруг. Огромные продолговатые глаза светились целиком, без зрачков, белым фосфоресцирующим светом.
«Хватит! Хватит! — кричало у нее все внутри. — Я больше не выдержу, прекрати!» Ни оторваться от мертвенно-жуткого зрелища, ни сдвинуться с места, чтобы убежать, Инка не могла.
И самой невыносимой была тишина, в которой все это происходило. Ни звука, ни стона, ни крика. Только тот, что удрал, заорал: «Мама!» Даже когда Зверь задрал три жуткие собачьи морды — только в кошмаре привидится такой пес — и Инка явственно разглядела напрягшиеся, завибрировавшие горла, то и тогда не вплелся в нормальные шумы города ни один посторонний звук.
Тут ее отпустило. Оскальзываясь по кафелю, Инка медленно сползла, упершись спиной в мерно подрагивающий машинный бок. Он был жестким и теплым. Так ее и нашел Михаил.
— Инесс, нам надо убираться отсюда!
Она забилась в его увлекающих, поднимающих руках, но покорилась, пошла следом. Очнувшиеся братки, наскоро утирая рожи, разбежались кто куда. Один от пережитого ужаса обгадился. Птаха, уткнувшийся в натекшую из него кровавую лужу, испустил последний вздох и быстро-быстро засучил ногами.
В краткую минуту затишья, когда все живые покинули место происшествия, а милиция еще не наехала и зеваки не появились, из машины с расстрелянным лобовым стеклом — это была «Олимпия» семьдесят забытого года, пьющая бензин, как верблюд в оазисе; она родилась до нефтяного кризиса, — нетвердой рукой отомкнув дверцу, выбралось юное создание. Создание дрожало, но не по причине, могущей считаться наиболее очевидной.
— Птюнчик, — жалобно пропело создание, — Птюнчик, дай хоть «ракетку» потянуть. Птю-унчик! Ты где?
Звали создание Оля, по прозвищу Оля Сифилис. Ей на днях исполнилось ровно в два раза меньше лет, чем автомобилю, в котором тощий Птаха возил ее, чтобы расплачиваться за кайф, когда не имел наличных. Впрочем, толкачи шли на замену редко.
Оля тоже «горела», у нее вот-вот должна была пойти ломка.
Моргая запухшими глазками, Оля с недоумением вслушивалась в завопившие поблизости сирены. Все случившееся прошло мимо ее сознания.
«Я же не хотел убивать в этот раз. Думал, пугну, и все. Тот сучонок все испортил, выстрелил первым. Я только когда до железки выпустил, тогда и опомнился. Машинку жаль, другие у меня потопорнее будут. И ехать еще за ними. Отца Игнатия навострю.
Вот тебе и интуиция с обратным знаком. Подъедь я по-простому да просто пойди от стоянки прямой дорогой, ничего бы не было. Выходит, самому себе верить перестать надо. А главное, ощущение опасности не исчезло. Так, отодвинулось малость.
Хорошо, не встречается никто, авось проскользнем…»
Они прошли поперечной, натоптанной по насыпи фундамента дорожкой, которая сейчас превратилась в черную грязь. Она была боковой и не вела ни к автобусной остановке, ни в сторону яркой и широкой Вешняковской улицы, где больше городского транспорта. Миновали продуваемую всеми ветрами проходную арку под домом.
— Михаил, — сказала Инка глухо, он даже не сразу узнал ее голос. Обращению — удивился. — Михаил, вы должны рассказать мне о себе. Иначе я не смогу вынести ваше присутствие. Физически не в состоянии буду, понимаете? Это не бабский каприз. Ведь нам работать вместе.
— Да, — он кашлянул. Разнообразная женщина Инка продолжала открываться перед ним своими новыми гранями. — Да, обязательно. Это входило в мои планы. Не далее как сегодня.
— Направо. Нам во второй подъезд.
Ах, какая она была рыжая!
Она открыла дверь со второго звонка, Инка занервничала, стоя перед сильно поцарапанной, особенно внизу, дверью в светлой самоклеящейся пленке с разводами, а Михаил вспоминал эту рыжую и представлял себе, какая она сейчас будет.
Она оказалась заспанная, с еле размыкающимися огромными ее ресницами, розовым рубчиком от подушки на щеке, обиженными губами и сердитой складкой меж бровей, которые тоже были рыжие, как два спелых колоска. Тонкой рукой держала у горла розовый пеньюар, и взъерошенная коротко стриженная голова ее была одуванчик, освещенный рассветом.
«Вот только новой нелепой романтики тебе и не хватает, пес, — подумал Михаил, разглядывая ее из-за Инкиного плеча. — В дополнение к уже имеющейся и ко всему остальному».
— Попова, ну ты меня достала, — сказала Дарья и лишь затем взглянула на того, с кем Инка заявилась. Ресницы взлетели, как пара бабочек с красивым именем Махаон, рот приоткрылся, складка меж бровей из сердитой сделалась знаком предельного изумления.
— Дарья, вам никто не говорил, что вы похожи на Ирину Понаровскую, только цвета червонного золота? — Михаил понял, что надо брать инициативу. Он решительно шагнул в прихожую, толкая Инку перед собой, и сам запер дверь. Замок у Дарьи был хлипковат.
— А Инна мне… Иван Серафи…
В разговоре посреди ночи из таксофона с Чистых прудов Инка не назвала, с кем будет, сказала только, что приедет не одна. Михаил сделал определенные выводы. Скорее машинально, чем его это трогало.
— Знаете, Дарьюшка, меня вообще-то зовут Михаилом, — сказал он. — Если вы нас с порога не собираетесь прогонять, то я бы, с вашего позволения,
сообразил кофейку или чаю — что найдется, а вы с Инесс пошушукайтесь. Подходяще?
Дарья смерила его взглядом, в котором удивление стремительно шло на убыль. Кивнула в коридор, ведущий на кухню.