Харизма
Шрифт:
А тут в реальном мире та-а-кие перемены! Первым делом слышу где-то на верхнем этаже истошный лай болонки, приглушенный дверью. Затем чувствую вонь едкую химическую. Открываю глаза — стоит давешняя хозяйка болонки и сует мне под нос нашатырный спирт. А рядом стоит Инка и смотрит так участливо, что прямо сердце радуется. А в руках у нее большое яблоко. И она мне его протягивает.
— Жри, — говорит, — быстрее, это от голода. Сейчас тебе пельменей еще приволоку, только они сырые.
— Сырых? — ужасается хозяйка болонки.
— Он же у нас сыроед, Марина Павловна, — говорит Инка. — Религия у него такая.
— Что ж за религия? — удивляется тетка.
— А вот такая религия — не варить пищу на огне. Только в сыром виде, свято соблюдая традиции предков. Дарвинизм называется.
— Вот потому и обмороки! — говорит тетка. — До могилы себя доведет!
— Спасибо вам, Марина Павловна, что нашли его и меня вызвали. Я уж сама разберусь.
— Да не за что. — Тетка поворачивается, чтобы уйти, но все-таки спрашивает: — А может, “скорую”?…
— Я сама, Марина Павловна, я сама. Спасибо вам большое! И тетка уходит, тщательно завинчивая на ходу флакончик нашатыря.
А Инка протягивает мне яблоко.
— Жри! — говорит требовательно. — А то снова отрубишься, и чего мне с тобой делать? Я этот фокус знаю, — со мной тоже бывали обмороки.
Я медленно поднимаюсь.
— Спасибо, — говорю, — Инка. Спасла ты меня.
— В кого ты хотел превратиться-то?
— Не помню уже. В ангела, наверно, чтоб к окошку подлететь и халатик тебе все-таки отдать,
— Так это ты из-за халатика? — удивляется Инка. — Я ж сказала, оставь себе.
— Неудобно.
— Конечно, неудобно, он же не твоего размера…
— Да нет, неудобно чужую вещь брать, получается как бы украл.
— Ладно, — смягчается Инка. — Давай халатик и жри яблоко. Сейчас пельменей вынесу. В дом не приглашаю, за мной вот-вот друг заедет.
— Да мне в дом и не надо. — И халатик ей протягиваю. — И не волнуйся, я уйду, и больше ты меня никогда не увидишь.
— Странный ты, — говорит Инка. — Ну уж извини, раньше надо было ко мне клеиться, на юге.
— А я чего?
— А ты тормозил. Так что теперь только в другой жизни.
— А этот… друг…
— Этот друг для меня очень важный друг.
— Важный для тебя или для твоей карьеры?
— Опять начинается? Извини, тебе действительно пора, — хмурится Инка, и взгляд ее становится колючим.
— Ухожу, — говорю. — Ухожу. Понимаю. И пельменей мне не надо. Вот яблоко возьму. Спасибо. Спасибо, что спасла меня, А то бы умер тут, у мусоропровода. Спасибо тебе! Можно на прощание поцелую в знак благодарности?
— Только в щечку! — строго говорит Инка и поворачивается в профиль.
И тут я ее хвать — и целую прямо в губы! Она сначала попыталась отстраниться, но потом по ее телу проходит вдруг волна, и она обмякает у меня на руках…
Вдруг слышу где-то поблизости окрик:
— Эй! Эй!
Поворачиваюсь — стоит дядька немолодой, усатый, в строгом костюме, при галстуке, глазки маленькие, противные, а на голове такие редкие волосы, будто их на голую лысину откуда-нибудь со спины пересадили. И вижу — у него глаза круглыми становятся и смотрит он не на меня, а рядом со мной, на Инку.
Я оборачиваюсь снова к ней — и вижу, висит она у меня на руках, в себя приходит, недоуменно ресницами хлопает. Но главное не в этом, лицо ее стало вполне человеческим — исчезла белизна бумажная, появился прозрачный детский пушок на верхней губе, крошечные морщинки около глаз. Честное слово, насколько она стала хорошо и естественно смотреться, когда перестала выглядеть как фотография из глянцевого журнала!
— Инна! — говорит дядька. — Это ты? В парике?
Тут я замечаю, что у нее все-таки длинные волосы. Не такие, как на юге, но и не ежик на голове. Вот, значит, что делает женщина, как только получает возможность управлять своим организмом! Пока я с клыками и когтями экспериментировал, она, выходит, над своей внешностью поработала, сделала какую хочет. Кстати, теперь я смотрю — у нее и грудь стала побольше. Что за идиотская идея грудь уменьшать? Но главное не в этом, главное — значит, сработала моя затея и стала Инка нормальным человеком!
— Костя… — говорит Инна и отстраняется от меня. — Извини, тут… Одноклассника встретила. Пристал…
— Так… Ты… Этот… — Костя начинает шевелить бровями, но переводит взгляд снова на нее и продолжает раздраженно: — Инна, ты едешь или нет? Ты готова? Или мне без тебя ехать?
— А что ты со мной в таком тоне разговариваешь? — вскидывается Инна.
— А в каком тоне с тобой разговаривать, — багровеет этот Костя, — если мы едем на премьеру, а ты, как шлюха, у мусоропровода целуешься с каким-то пэтэушником!?
— Как ты меня назвал?! — вскидывается Инка. — А ну повтори!!! И чтобы я с тобой после этого…
— Инна! — перебиваю ее. — Мне бежать надо. У меня дело срочное, я тебя найду и все толком расскажу, ладно? Если жив останусь…
— Стой! — оборачивается Инка, и взгляд у нее растерянный, но я уже прыгаю вниз по лестнице через три ступеньки.
Выбегаю на улицу, бегу к фургону, распахиваю дверь — запрыгиваю внутрь. Фургон сразу трогается с места.
— Если ты собирался там быть через три часа, — подает голос генерал, — то уже прошло пять. Тебя там ждать будут долго?
— Не знаю, — говорю, — но надо быстрее ехать.
— А как твоя беседа с ней?
— Все, — говорю, — можете отстать от Инки. Проверьте ее какими угодно тестами, она не мутант больше.
Генерал достает рацию и кого-то вызывает. Слушает, что там говорят, а затем поворачивается ко мне.
— Ну, не знаю, — говорит он. — Знаешь, чего она сейчас делает?
— Что?
— Лежит на диване и плачет.
— Одна лежит?
— В смысле? Одна, мужик уехал. Ты хоть знаешь, кто это был? Какого уровня человек?