Чтение онлайн

Опять пустой разговор. Я включил радиолу, поставил пластинку. Комнату заполнил задумчивый голос Зыкиной.

— Я не могла бы здесь жить, — говорит Антонина. — Каждый день одно и то же.

— Как кому, — возражаю я. — Жить можно везде. Была бы охота.

— Ты приехал сюда, чтобы университет окончить. Кончишь, вернешься в город.

— Может быть. Но мне и здесь хорошо. Особенно летом.

— Летом все уезжают на дачу. В городе от дыма задохнешься.

Я поставил еще одну пластинку. На этот раз более современную — о каштанах, опавших листьях, нескладной любви. Антонина притихла, лицо ее стало сосредоточенным.

— Антонина! — вдруг встрепенулась Валя. — Это ведь твоя любимая. Ты сказала или он сам угадал?

— Пошли, — Антонина решительно поднялась. — Поедем вечерним автобусом. Чтоб ночью выспаться. Завтра на работу.

Мне становится грустно. Я уже ни в чем не упрекаю Антонину. На одно мгновение я увидел ее строгой, задумчивой, и этого было довольно, чтоб грудь захлестнула волна щемящей благодарности. Я быстро накинул пальто и вышел с девушками.

На дворе уже темно. Будут раскачиваться под зимними ветрами ветви старой ели, глухо будет шуметь сосняк, но все это мне придется слушать без Антонины. Музыка одиночества. Замерзнет речка, что течет под окнами ее дома, зимой меж оснеженных берегов и темных сосен станет совсем неприметной, но на мостике я буду стоять один. Зато в начале весны я поеду в город. Заочникам на дипломную работу дают четыре месяца. Если что решится, то только там и тогда...

Валя ушла вперед, а мы с Антониной отстали. На миг она остановилась, взяв за лацканы, поправила на мне пальто.

— В кино с ней не ходи, — приблизив ко мне круглое, милое свое лицо, чуть слышно говорит она. — Я не хочу, чтоб ты ходил с другими. — В голосе Антонины даже какая-то жестокость. Я пытаюсь ее обнять, но она уклоняется.

— Я провожу тебя на автобус, — прошу я.

— Не надо. — Она мгновенно охватывает мою шею руками, обжигает поцелуем и стремительно бросается прочь, догонять Валю...

Микола возит трактором смешанный с торфом навоз, выполняет и другую работу. Он всей душой предан хозяйству, расстраивается, когда видит непорядок. Вчера выгнал с озими коров, сказал об этом начальнику отделения, а тот в ответ только махнул рукой.

Каждый вечер в доме разговоры о том, что происходит в совхозе. Благодаря им я в курсе хозяйственных дел. Совхоз средненький. Урожай, надои неплохие, но недоделок много. Еще кормовая свекла не выкопана и не свезена под крышу, в поле гниет незаскирдованная солома. Не хватает рабочих рук.

Зима только слегка пригрозила и сразу пошла на попятный. Снова дожди, слякоть, густые туманы. Я хожу на уроки, проверяю тетради, заглядываю по вечерам к Ивану, подчиняясь обычному течению жизни, достаточно изведанному за два года.

В свой последний приезд Антонина вызвала во мне какое-то необычно ясное ощущение полноты и слаженности жизни. Никогда раньше с такой охотой не ходил я в школу, не вступал в споры с десятиклассниками, не прощал коллегам-учителям язвительных словечек.

Из школьного окна видно голое поле, охваченное серой подковой леса. Когда идет дождь, к стеклам прилипают крупные серебристые капли, сливаются затем в тоненькие струйки. На вербу, что растет под окном, прилетает ворона, то и дело задирает голову, чистит свой толстый клюв.

Десятый класс маленький — всего восемь учеников. Склонившись над партами, три девочки и пять мальчиков пишут в тетрадках. То тот, то другой подымет голову, взглянет на доску и снова пишет.

Город уже зовет десятиклассников к себе. В институты, если судить по успехам, поступят двое, самое большее — трое, но все равно в Ковальцах никто не останется. Такой теперь в деревне климат. Может быть, кто-нибудь и остался бы, если б светила такая, как в городе, работа, надежда получить квартиру, возможность дышать всем тем, что происходит в большом мире. Но до этого еще далеко.

Десятиклассники — почти взрослые люди. У парней — прически, у девушек — длинные косы. Кожушка, пальто почти не увидишь, деревенские ребята носят разноцветные куртки из синтетической ткани. Женя Синицкая, дочь Ганны Андреевны, еще с девятого класса приходит на уроки в брюках.

Школа наша неказистая — старый деревянный дом на песчаном пригорке. Параллельных классов мало. Занятия в одну смену, места хватает. На центральной усадьбе как будто собираются строить новую школу. Но это еще за горами. А вот два новых трехэтажных дома действительно выросли. В одном из них инженеру, моему Другу Ивану, дают квартиру.

Вечером мы с ним обсуждаем новость. Иван трехпалой рукой чешет затылок.

— Придется перебираться. Хотя жена не очень-то хочет. Что ж, заживу по-городскому: будет вода, ночью на двор бегать не надо.

У Ивана в доме полный достаток. Есть огород, сад, корова, свинья, куры. На одном крестьянском доходе можно прожить припеваючи, а они с женой, которая работает медсестрой в больнице, получают недурные денежки. Машину покупать собираются. На центральной усадьбе корову и свинью не заведешь. Хлевов там не построили.

— Корова может здесь постоять, — пытаюсь утешить Ивана. — Пусти квартирантов, пускай присматривают.

Иван удивленно смотрит на меня:

— Забыл деревню или прикидываешься? Корова же не просто так молоко дает. Хозяйство — до черта забот. Недаром от него бегут. Я думаю, тут некоторый перегиб...

— О чем ты говоришь?

— О том, что слышишь. Понастроили городских домов, а село селом остается. Сяду в новой квартире — молока купи, сала купи. Зачем мне покупать, когда могу иметь свое?

— Я вот живу.

— Ты с собой не равняй. Вольная пташка. Возьмешь Разуменкову кралю, тогда запоешь лазаря. Могу наперед сказать — корову доить не будет.

Я краснею, говорить про Антонину с Иваном не хочется.

...Даже ноябрь дарит погожие дни. Я брожу по голому, мокрому лесу, собираю зелёнки, которые все еще растут в теплых мхах, думаю об Антонине. За эти две недели я мог бы съездить в Минск, повидаться с ней, но словно боюсь спугнуть счастье. Оно такое неожиданное, что мне не хочется выпускать его из рук. Пускай оно будет со мной. Так надежней. Может, я чудак, романтик, а в наш стремительный, деловой век смешно быть Дон Кихотом, придумывать Дульциней Тобосских, но другим быть не умею. И не хочу. Антонина сама пришла ко мне, первая меня поцеловала. Что-нибудь это да значит?