Чтение онлайн

— Сдавала, как же. Сытый такой боров. Когда начал лекции, так даже конспекта не взял. Мол, для такой темноты, как мы, и конспект не нужен. Первый час еще складно плел, а там — и слушать нечего...

Алеся, прикрыв ладонью рот, тихонько хихикает.

Хозяин наливает стаканы. На Ганну Андреевну смотрит недоверчиво. Сам он кончил пять или шесть классов, и, видно, не верится ему, что в столичном городе могут плохо учить.

— На вас не угодишь, — говорит Микола, — профессоров критикуете.

— Какой он профессор? Скукота. Говорят, взял в жены молодую студентку и глаз с нее не спускает.

Химченко становится на сторону хозяина:

— Наука веселой быть не может. Это не театр...

— «Театр, театр», — передразнивает Ганна Анреевна. — Что, в городе нет пустозвонов? Хватает. У нас бы такого Гарбыся в пастухи не взяли, а там он других учит.

Химченко язвительно кривит тонкие губы:

— Хорошая философия. Далеко с ней можно зайти...

— Дальше некуда. Пастуха, если не выпасет коров, доярки прогонят. А кто возьмется за такого Гарбыся? Поставил мне четверку, только бы не шумела. Вот разве что с вами языком помелю.

Ганна Андреевна за словом в карман не полезет и отбрить может каждого. Да и почву под ногами чувствует, как-никак жена директора школы.

Праздничные утра тихие. Никто не спешит на работу, разве что доярки и учетчицы. Но они встают затемно.

Я иду в лес. Осень неровная: в конце сентября выпадал снег, в октябре были заморозки. Дожди пошли перед самыми праздниками. Жизнь в лесу все же не замерла. В сосняке по супесям, мхам тут и там пробиваются зеленки, большими семьями растут чахлые, неброские на вид грибы — темные чепчики на тонкой ножке, в наших местах их называют курками. Еще даже на поздний цветок можно наткнуться: светится синий или желтый глазок, и трудно понять, как это нежное растеньице выдержало заморозки.

Между соснами в ложбинах туман. Он плотный, густой, но понемногу расплывается. Еще может быть солнечный день.

Хорошо в лесу, даже в таком вот осеннем. Будничные заботы, докучные мысли исчезают, дышится, думается легко. Все существо как бы сливается с царящими здесь праздничной торжественностью и покоем. Радует все, что попадается на глаза: можжевеловые кусты — они почти всегда соседствуют с муравейниками, песчаные плеши прогалин, камни-валуны, обросшие по бокам зеленым мохом.

Особого присмотра за лесом не видно: сосны растут как попало, хотя и были когда-то посажены под шнур, валяются сломанные ветки, тут и там раскидан трухлявый хворост, торчат пни, но этот явный, ощутимый беспорядок ласкает взор, в нем как бы проступает гармония.

Настойчиво тенькают синицы. Они одни оживляют тоненьким перезвоном онемевший лес. Зимой, когда ударят большие морозы, а полевое былье, семенами которого пичужки кормятся, занесено снегом, много их гибнет. И все-таки слабые пташки, не в пример другой мелкой птице, не покидают родной лес. Где-то, подпершись хвостом, упрямо долбит сухостоину дятел. Оперение у птицы необыкновенное, будто прилетела из далеких заморских стран, и нрав упорный. Только два или три раза я слышал голос дятла: «крэк, крэк» — звук неприятный, режущий, словно по жести кто-то дерет.

Между двумя сосенками растянулась паучья сеть. На ней повисли капельки росы. Мух, мошек давно в лесу нет, сам паук схоронился где-нибудь в щелке, а его кросна держатся. Наконец замечаю под сосенкой присыпанные песком шапочки зеленок. Грибы крепкие, тугие, будто не было ни снега, ни заморозков. Земля свое отдает. Немножко тепла, влаги, и накопленные за лето животворные силы дают о себе знать. Поздние осенние грибы пробиваются из земли до самых морозов.

Бывает, что рано ляжет зима, холод скует землю до времени, и тогда неискушенные горожане в мае в газетах пишут, что в лесу появились маслята. А это еще прошлогодние грибы. Они не успели вырасти в октябре, потому вынырнули в мае.

По грибы кто-то уже наведался. Вчера или позавчера. Срезы ножек, что торчат из земли, еще свежие, не успели потемнеть. Скорей всего, по сосняку бродил какой-нибудь горожанин. Не из тех голосистых, что осенью приезжают в лес на специально заказанных автобусах, гуртом толкутся по вереску, не умея отличить поганку от толстушки. В городе есть другие люди, которые жить не могут без леса, отлично знают грибные места и каждую свободную минуту вырываются сюда. Таких я даже в лицо узнаю. В наш лес двое приезжают на мотоциклах, один — на стареньком «Москвиче».

Я думаю о том, что горожане за тридцать верст добираются сюда, получают от леса наслаждение. Антонина же ни разу в лес не сходила. Мне очень хочется встретить ее среди сосен.

Грибы между тем помаленьку наполняют корзину. Но есть еще заветное местечко. Сыроватым сосняком я пробираюсь к нему. Когда-то здесь проходила граница с Польшей; местечко Осовец, где язык, дома, одежда жителей такие же, как в Ковальцах, лежало по другую сторону кордона. Как память о тех далеких временах в лесу остались полуразрушенные доты.

Дот, к которому я иду, затаился в сосновом борке. Это означает, что деревья выросли уже позже. Я иной раз долго блуждаю, пока увижу в сосновой чаще поросший мхом железобетонный колпак.

Дот на месте. Подойдя к нему справа, я начинаю топтаться по мшистой земле. Есть! Заветный борок, теплый мягкий мох не подвели. Одну за другой я поднимаю, бережно обрезав толстые ножки, твердые, как копыто, темно-багряные сыроежки. Когда грибов в лесу мало, меня всегда выручает борок. Сыроежек в такое позднее время не найдешь, а здесь, в густом мхе, они растут до прочного снега.

Больше часа я блуждаю вокруг дота, но зато и корзинка полна. Хозяева удивятся: принес зимних грибов. Тем временем солнце выбилось из-за туч, в сосняке светло, весело. Когда я возвращаюсь домой, на шоссе слышен треск мотоциклов. Грибники из города приехали.

Хозяева с дочкой отправились в гости. Хотя я квартирант, но занимаю в доме лучшую комнату. В ней радиоприемник, застланный чистой скатертью стол, книжная полка, никелированная кровать, мягкий диван, придвинутый к тыльной стороне печки. В комнате два окна. Из одного видна старая ветвистая липа, раскинувшаяся над двором, из другого — зубчатая стена заречного леса.