Француз
Шрифт:
Мэсси собрался расстегнуть молнию на мешке с телом, но Фрэнк остановил его легким, однако властным касанием запястья.
И снова толчок, резкий и болезненный. Снова жар, сквозь который он услышал…
…Пронзительные крики…
– В чем дело, Фрэнк? – нахмурился Блетчер.
…Вопли…
…Прерывающийся от страха плач ребенка…
…И другой голос, женский, переходящий от душераздирающих стонов в предсмертные хрипы. Агония…
…Треск разрезаемой ножом ткани…
…Монотонное, бессмысленное завывание, более низкое, хриплое… Мужское?..
Горячая волна расползлась по телу Фрэнка от основания черепа, паутиной огня разрослась под кожей и вспыхивает в глазах. В немигающих глазах, которые уставились на лампу, упавшую на пол, на беспорядочно разлетевшиеся журналы. Из-под тахты торчит лапа плюшевого медвежонка… Неестественно вывернутая вялая рука на ковре. Теплые, кровавые брызги на щеках, в уголках глаз, приторная алая паутина, затягивающая лицо.
– Он отрубил ей голову!
Слова рухнули, словно холодные камни.
Блетчер недоверчиво уставился на Фрэнка. Что ты несешь, дружище?!
Патологоанатом слегка замялся, но подтвердил:
– И голову так и не нашли.
Фрэнк облизал губы – полузабытый привкус соли и меди. На смену мощному приступу тошноты пришло ощущение… такое ощущение… Как бы объяснить? Хотя бы самому себе! Будто его вытолкнули в безвоздушное пространство. В небытие. Только отдаленный гул в ушах… Скорость, с которой душа покидает землю.
– Расположение тела, когда его обнаружили?
Мэсси отвечал невозмутимо и четко. Почти бесстрастно. Работа такая, сэр!
– Тело – на спине. Руки скрещены на груди.
Фрэнк прищурился. Если б охотничьи собаки могли щуриться, то сказать бы: он стал похож на охотничью собаку. Но охотничьи собаки не щурятся, они застывают в стойке. Тогда – он прищурился, застыв в стойке. Не отрываясь смотрел на мешок с искалеченным, то есть обезглавленным трупом.
…Помещение потеряло свои очертания, превратившись в другую комнату. Комнату, где на белоснежном фоне стен пляшут багровые тени.
На мгновение воцаряется абсолютная тишина, от которой, словно струны, лопаются натянутые нервы.
Крики смолкают, как смолкает дождь в июле. Неожиданно и необратимо. Только вместо ветра и солнечного света на смену приходит звук учащенного дыхания. Откуда-то издалека слышится поспешное шарканье ног, точно убегает маленькая зверушка. Скунс? Еж? Топ-топ.
В ноздри ударяет запах металла, гари и жженой резины – опрокинутая лампа подпалила дешевый ковер
Острая боль между пальцами, причиненная чем-то холодным, липким от соленой влаги.
У его ног – спящая женщина. Навзничь…
Фрэнк снова проморгался: нет, не спящая. Гулко произнес:
– Вы не нашли орудие убийства. Он унес его с места преступления.
Блетчер окинул Блэка заинтересованным, но слегка неприязненным взглядом.
– Она была одета, – продолжал Фрэнк, точно во сне, – никаких следов изнасилования.
– Еще? – потребовал Блетчер.
…Она лежит на ковре. Руки сложены, словно в молитве. Светлые волосы разметались вокруг лица. Кажется, что на руках у женщины – тонкие алые перчатки, а щеки и лоб усыпаны лепестками роз. Розы, которые темнеют на глазах, превращаясь в черные застывшие капли. Запах горелого полистирола смешивается с вонью экскрементов.
Кровь. Нож.
Скрежет металла по коже и позвонкам…
Голос Фрэнка ломается:
– Он отрезал ей пальцы.
Мэсси шумно втянул воздух и – Блэтчеру:
– Человек-рентген, а?
Фрэнк не слышит. Он сосредоточен. Он смотрит на черный мешок с телом. Уголки рта судорожно подергиваются.
– Что дал анализ волос и тканей?
У Блетчера то ли ухмылка, то ли оскал. Дружба дружбой, но ревность ревностью. Белая зависть, черпая зависть – несущественный нюанс. Без разницы. Зависть и есть зависть. Ревность и есть ревность.
– Может быть, ты сам мне расскажешь? Кажется, ты все знаешь и без нас. Фрэнк? Дай ответ! Не дает ответа.
– Ну хорошо. Если ты настаиваешь… Фрэнк не настаивает. Фрэнк безмолвствует. Правда, выжидающе безмолвствует.
– Если ты настаиваешь… Мы обнаружили два волоса. Определенно чернокожего мужчины. M-м… С головы чернокожего мужчины.
Фрэнк на мгновение прикрыл глаза, ожидая новых картинок.
Пусто.
Ну?! Ну?! Казалось, сейчас, вот сейчас!
Сейчас Фрэнк скажет еще что-то. Что-то очень важное!
Блетчер выжидал.
Но Фрэнк развернулся на каблуках и пошел прочь. Шаги гулко разносились по залу, напоминавшему оледенелую пещеру Иблиса. Стальная дверь запасного выхода захлопнулась. Блэк вышел па лестницу и стал подниматься наверх.
Патологоанатом проводил его долгим ошарашенным взглядом.
– Как он это делает?
– Не знаю… Чертов фокусник! Дэвид Копперфилд доморощенный!.. Не знаю… Простите, я за ним!
Блетчер побежал наверх, перескакивая через две ступеньки и задыхаясь от напряжения. Все-таки, при его комплекции…
– Фрэнк, Фрэнк! Да погоди ты!
Фрэнк ждал на верхней площадке. Лицо неестественно спокойно, точно маска, надетая в мертвецкой, намертво прилипла, став второй кожей. Защитным слоем.
– Будем… уф-ф!.. играть… уф-ф!.. в молчанку, Фрэнк? Уф-ф-ф!
– Не будем. Но ты сначала отдышись.
– Отдышался. Уф-ф…
– Еще нет. Дыши глубже, ты взволнован.
– Уф-ф!.. Вот сейчас отдышался… Ну и?
– А мои умозаключения и впрямь тебя занимают?
– Разумные – да.
– Что мы знаем о разуме, Боб!