Чтение онлайн

Их пьесы – сложноподчинённые композиции, которые описывают некие странные этические мутации, соответствующие нынешним социальным нормам. Персонажи – не маргиналы и не люмпены, а более-менее обеспеченные горожане. Разные там драмы и даже трагедии – не причины и не следствия, а сопутствующие обстоятельства: не умеем понимать – не умеем выживать. Пьесы Пресняковых реалистично и убедительно собраны-смонтированы из фарса, идиотизма, гротеска и абсурда, а нелепые случайности и совпадения заворачивают действия пьес в постмодернистские сюжеты, причудливые, как скрипичные ключи.

Уральская школа драматургии объединена бытийно: общими ощущениями от жизни. Всё бесперспективно, нас выплеснули в помойку, мы никому не нужны – и себе тоже. Люди – рабы не страстей, а мелких паскудств. Нет кары, нет награды. Всё случайно, всё тяп-ляп. Нет воли и морали, а потому нет героев. Нет свободы, хотя вроде бы никого особенно не угнетают. Нет образования, нет даже внятного представления о каком-то ином способе жить. Этот иной мир – либо смутные воспоминания детства, либо рекламные мифы, любо сюрреалистические кошмары постиндустриального урбанизма. Вот только постиндустриализм не хайтековский, в духе «Матрицы», а совковый, в духе «Кин-дза-дзы».

Можно сказать, что это психоз «потерянного поколения». Однако этих людей эпоха не теряла – они сами предали свою эпоху и потерялись. Они проиграли все позиции, потому что даже не выходили на бой. Этих людей презирал Илья Кормильцев и жалел Борис Рыжий, про них пел Старик Букашкин, их мечты рисовал Витя Махотин. На осмыслении такого модуса российского социума и сформировался феномен современного искусства Урала. А случилось это в Ёбурге именно потому, что Ёбург всегда был вписан в историческое время и не предавал эпоху. Но он наглухо окружён выморочной Россией, предавшей себя, он стоит в ней, как Брестская крепость, он забит в неё по смотровые щели, как танк в болото.

«Купили 10 граммов у подонка по имени Рушат, который продавал амфетамин додикам дискотечным и всяким пуделям-гривотрясам в “Люке”, “Клоне” и “Истерике”. Но ему удалось от нас свалить. Со страху он помчался по бордюрам, отшлифовал стену дома, расхлестал всю машину, но таки уехал». Ройзман пишет ярко, энергично и брутально. Он вообще хороший литератор, Евгений Ройзман. Но зарабатывал он бизнесом. А работал президентом фонда «Город без наркотиков».

Им всем пришлось узнать, что такое первитин, эфедрин, амфетамин, ханка, крэк, экстази, план, шатл, метадон. Что такое марафон и табуретка, порох и колодец, канитель и мебель, движуха и баян. Кто такие свисток, кувырок, шкуроход, побочка, бегунок. Они выучили все тонкости: какой приход-отход с какого препарата, какие последствия, как организовать изготовление и употребление – а это довольно сложный процесс, потому что наладить его надо так, чтобы люди могли сделать всё правильно и в бессознательном состоянии.

Евгений Ройзман

В Фонде работали за идею. Парни молодые, без семей. Злые. Многие сами пострадали от наркоты – или потеряли близких, или еле слезли с иглы. У парней были тачки, бензин, компьютеры с базами данных, телефоны, закупочные деньги. Работай. Дави гадину. Правда, они ещё не знали, насколько гадина страшна. Знал только Дюша Кабанов. И никто, ни Дюша, ни Ройзман, не знали, что придётся работать не вместе с системой – с государством, а против системы, как будто Фонд – это мафия, группа иностранных диверсантов, террористическое подполье.

Они всего насмотрелись. Наркотой торговали самые разные люди: циничные менты на иномарках, деграданты-люмпены с выжженными мозгами, хлопотливые матери-героини, усатые и бородавчатые цыганские баронессы, обвешанные дутым золотом, дивной красоты театральные актрисы, умненькие студенты-ботаники.

«Щётку мы приделали только с пятой попытки. Мы решили понаблюдать, как он торгует. Это просто сетевой маркетинг. У входа в “Кировский” собиралось двадцать рыл наркоманов и отдавали деньги двум бегункам – Седому и Чечёту. Эти два дауна уже носили деньги Щётке, каждый раз на новое место…»

Они брали барыг по-разному – и тихо, и шумно: с истериками или с драками, на прыжке с высокого этажа; барыги угрожали, кусались, обделывались в штаны, звонили ментам-покровителям, стреляли из пистолетов, совали бабло папухами.

Им ни разу не помогли казёнными деньгами, но Ёбург знал Фонд, знал его логотип – синего дельфина – и офис на Белинского, 19. Им разбивали машины. У них убили двух хороших парней – сотрудников Фонда. На суды к барыгам, которых «прикрепили» эти парни, приходили бесстыжие адвокаты в блестящих костюмах и с лакированными ногтями. Равнодушно-гуманные судьи отпускали обрыдавшихся наркоторговок с маленькими детьми: цыганёнок-детдомовец казался судьям более достойным жалости, нежели 200 подростков Ёбурга, подсаженных на иглу.

Журналист Иннокентий Шеремет в своих новостях настойчиво рассказывал о работе Фонда. ТАУ снимало фильмы о Фонде: «Дворцовый переворот» – про снос дворцов в цыганском посёлке; «Оцепенение» – про наркоту в целом; пятисерийная эпопея «Нарковойны» обобщила боевую историю Фонда. В сознание телезрителей ТАУ вбивало однозначное определение: «правильные парни из Фонда “Город без наркотиков”». А фондовцы на свои машины клеили стикер «Мы любим ТАУ».

Ройзман и сам вышел на широкую аудиторию: в январе 2002 года он открыл сайт Фонда и начал выкладывать бюллетени – красочные отчёты о работе за месяц. Здесь были и статистика, и хроника, и фотки, и рассказы: «Поймали Пашу Толстого – бегунка Тани Толстожопой. После непродолжительных уговоров Толстый изъявил желание Таню сплавить. Её привезли на встречу на жёлтой “Ниве” два брата-дегенерата Григорьевы. Всех повязали. Толстожопая присела».