Чтение онлайн

Следователи сгребут с места происшествия грузовик снега; эти сугробы два дня будут таять в спецбассейне УВД; потом эксперты соберут на дне бассейна остатки устройства и поймут – взрыв был подготовлен для запугивания. Милиция объявит: бомба означает, что злобный «Уралмаш» грозит губернатору огромным бандитским кулачищем, дескать, пущай помнит, в натуре, кто на хате бугор. Но кто же на самом деле заложил заряд – останется тайной.

В «лихие девяностые» художественная жизнь Ёбурга кипела, словно котёл колдуньи Гингемы. Кого здесь только не было: «уланы с пёстрыми значками, драгуны с конскими хвостами»; швецы, жнецы и на дудах игрецы. Казалось, что между этими буйными деятелями нет ничего общего – кроме пьянок, разумеется. Однако через 15–20 лет стало очевидно, что общее всё же имелось.

Сейчас это называется дискурсом. Художники сформировали главный дискурс Ёбурга – наивное искусство. Таким дискурсом начиная с «лихих девяностых» и доныне для мрачного Питера был артхаус, а для богатой Москвы – мейнстрим.

Художники Екатеринбурга определялись в наиве каждый по-своему и без взаимосвязи: общего стиля всё-таки не возникло. Найти общий стиль – значит, понять эпоху или хотя бы Ёбург, но и ныне Ёбург вспоминается «парком юрского периода», про который непонятно, можно так жить или нельзя. Короче, наив был не стилем, а технологией объяснения происходящего. Дискурсом.

Наивное искусство существовало всегда, но скромно, как бы для себя, без гражданского звучания. А в «лихие девяностые» выяснилось, что нет формата, в котором современное искусство говорило бы о дне сегодняшнем адекватно. Привычный трезвый реализм не опишет безумную эпоху: её сюрреализм как-то не впихивается в здравомыслящую голову. Другие большие стили искусства тоже созданы для иных культурных ситуаций. Мощные художники – вообще великаны, их опыт не по плечу обычному горожанину. Остаётся только наив.

Общество, которому реформы истрепали все нервы, в наивных художниках увидело носителей морали нестяжания, понимания, служения идеалам. Ну и пусть картинки намалёваны аляповато и нелепо, зато по-доброму. Художники оказались важнее своих картинок, и эталоном стал Витя Махотин с его «вольными почтами».

Отвечая общественному запросу на наив, настоящие наивные художники часто наивно уходили в полный примитив вроде дощечек Старика Букашкина или вдруг бросались подражать высоким авторитетам: Ван Гогу, Матиссу и Шагалу.

Бум наивного искусства 1990-х сформирует предпочтения Евгения Ройзмана, мецената и спасителя многих самодеятельных живописцев. Ройзман будет собирать весь наив, а не только работы «лихих девяностых», причём его будут интересовать в первую очередь самоучки, а не профессионалы, пошедшие в наив. Коллекция Евгения Ройзмана превратится в самое значительное собрание наивного искусства в России: в ней будет более тысячи произведений.

Многие профессиональные художники сразу почувствовали изобразительный потенциал наива, ведь времена-то наступили хоть и лихие, однако вполне себе наивные. Общество имело весьма инфантильные представления о власти и бизнесе, государстве и демократии, массовом сознании и массовой культуре, даже секса, как известно, в СССР не было – куда уж наивнее? И вообще, вся жизнь строилась по архаичному, примитивному принципу: побеждал сильнейший.

Изумляя искусствоведов, профессиональные художники сориентировались на наив, но их мастерство преобразовало простодушную манеру самоучек в лубок и гротеск, в сказку, буффонаду или фантасмагорию. Внезапное опрощение профессионалов публика расценила как коммерциализацию: типа, пипл хавает, художник рисует на продажу пиплу. Тоже очень наивное объяснение.

Что такое наив, видно по «Новым русским» – дивной работе Александра Алексеева-Свинкина. Маэстро написал её в 1997 году в нескольких версиях. Тогда Свинкину было 45 лет, он был членом Союза художников и имел за плечами уже пять персональных выставок. С начала 1990-х Свинкин ушёл в дискурс наива – в китчуху, «хохлому», развесистую клюкву и фольклорный соцарт, медоточиво-медитативный и приторно-прекрасный. И теперь маэстро создал величественную парсуну эпохи.

На Красной площади новые русские пьют шампусик. Они кто в бабочке, кто с сотовым. Малиновые пиджаки от Версаче. Глазки пуговичками, а ротики ну как розаны. Колбасная нежность томных жестов. Слева – пышногрудая тёлка в золоте, а справа, чуть позади, – огромный тёмный лик телохранителя, будто грозный восход Юпитера над горизонтом мелкого спутника. Жизнь удалась. Завидовать успеху новых русских как-то стыдно, проклинать – нелепо, для анализа тут сплошные архетипы, остаётся только умиляться. А это и есть наив.

В дискурс наива уходили и художники-акционисты. Лидером на этом пути был Олег Еловой. Свою деятельность он называл «даун-экспозициями» или «арт-слабоумием», но отлично знал, что делает, ибо учился в архитектурном институте на факультете дизайна. Акционистом Олег Еловой был, так сказать, умеренным: не скоморошествовал, подобно Старику Букашкину, и не выносил мозг эпатажем, подобно человеку-ихтиандру Александру Голиздрину. Еловой со товарищи делали «уральский боди-арт» – раскрашивали живых поросят под «мисс Екатеринбург» или же консервировали зиму – закатывали трёхлитровые банки со снегом.