Чтение онлайн

Синонимом термина “мал у джихат” был термин “бахрэ...” [80] .

Приведенное определение малджахата, возможно, является правильным для Азербайджана и других областей Сефевидского государства, но в Армении, как показывают армянские источники, малджахат брали почти исключительно деньгами, иногда даже в двойном размере. Следовательно, в армянском быту слово “малджахат” вовсе не было синонимом терминов “бахра” и “харадж”. Так, в “Джамбре” говорится, что патриарх Абраам Кретаци, добиваясь у Надир-шаха грамоты о магафстве Эчмиадзина и 19 других монастырей, писал, что эти монастыри раньше, т. е. при Сефевидах, через патриарха один раз в год платили налог под названием “малджахат” в размере 17 туманов и 5 тыс. динаров. Упоминается также, что малджахат, взимавшийся с караван-сарая и лавок, составлял 4 тумана 8300 динаров. Симеон Ереванци совершенно определенно понимает под малджахатом нечто противоположное бахре. Так, он подчеркивает, что монастыри платят государственный налог деньгами в размере 17 туманов 5 тыс. динаров ежегодно “под названием „малуджахат"; а с посевов, сколько посеют, платят пятину под названием „бахра"”. Из дневника Захарии Акулисского также видно, что во второй половине XVII в. малджахат брали только деньгами [81] . В документах XVII в. имеются неопровержимые данные о том, что в Нахичеванском ханстве армянские деревни платили малджахат только деньгами.

Сумму малджахата, которую должны были уплатить крестьяне данной деревни, финансовые чиновники, по-видимому, определяли заранее. Община в свою очередь распределяла эту сумму между отдельными крестьянами и всеми, у кого были на территории данной деревни какие-нибудь владения или имущество. О порядке распределения этого налога имеются; сведения во многих документах XVII—XVIII вв. [82] .

Одним из самых тяжелых налогов, взимавшихся с населения Армении, была подушная, или подымная, подать. Она обозначалась терминами “джизья”, “башпули”, “глхахарк” (арм.). Этот налог взимали со всех немусульман мужского пола, достигших 15 лет. По свидетельству Абраама Кретаци, в 1735 г. в Шемахе подать джизья была настолько велика, что многие из представителей местных властей и феодалов, собравшихся в Мугане, обратились к Надир-шаху с просьбой оставить джизью в прежних размерах — 3 1/2 куруша с семейного человека [83] . С. Егиазаров, рассматривая существовавшую в ханствах податную систему, пишет, что “во всех ханствах существовала прежде всего так называемая неуравнительная подымная подать, имевшая личный характер, так как в ней объектом обложения служили дым и семья, как совокупность лиц, а не как хозяйственная единица”. Далее он замечает, что “подымная подать в различных ханствах носила разные названия: в Нахичеванском ханстве — ov-puli (подымная деньга), в Бакинском — аташ-хараджи, а у татар — вообще тусти-пули (подымная деньга). Личный налоговый характер этой подати еще яснее выражается в так называемом башпули — “поголовной деньге”, объектом которой служило всякое лицо, достигшее 15-летнего возраста, а порой и всякая душа и даже малолетние дети” [84] .

Среди важнейших повинностей, которые несли крестьяне, была барщинная работа, называемая у армян “кор”, “кор-бегар” или “бегар”. Барщинную работу — бегар — крестьяне должны были выполнять не только для своих хозяев-феодалов, но и для персидских властей.

Кроме указанных выше основных податей и налогов, существовали также чрезвычайные и местные подати и налоги, которые, может быть, и не были установлены центральной властью, но взимались местными ханами, чиновниками и сборщиками податей в свою пользу.

Следует обратить внимание, что деревня Вагаршапат в отличие от других мульковых деревень платила своему мулькдару, т. е. Эчмиадзинскому монастырю, не только ренту-мульк, равную одной десятой доли урожая, но и бахру (т. е. одну пятую часть урожая), которую, по свидетельству Симеона Ереванци, мульковые деревни платили государству. Рассказывая, как патриарх Акоп Джугаеци добивался в Исфагане признания прав монастыря Эчмиадзин на селение Вагаршапат, Симеон сообщает: “Шейх-уль-ислам и другие вельможи, рассмотрев предъявленные документы, пишут бесспорное свидетельство, что они вполне удостоверились в том, что шесть дангов мулька этого села, мутахил [85] , бахра и прочие поступления [налоги] целиком принадлежат св. Эчмиадзину”.

Исходя из этого сообщения, Б. М. Арутюнян полагает, что Вагаршапат в отличие от прочих мульковых деревень был тиулом. “Это положение, — пишет Б. М. Арутюнян, — вполне соответствует тому, каковое мы находим у Шопена относительно тех мульковых владений, которые одновременно являлись и тиульными” [86] . И. П. Петрушевский, освещая вопрос о тиуле и обратив внимание на указанный выше факт, пишет, что в Ереванском ханстве, особенно в XVIII в., практиковался “специальный вид тиула, заключавшийся в том, что собственникам мульковых имений (мулькдарам), имевшим право взимать со своих крестьян только часть бахры... и других сборов, предоставляя остальную часть бахры (“малая бахра” — бахрэчэ) государственным сборщикам податей, шахом в виде особой милости давалось право взимать в свою пользу на правах тиула и “малую бахру”, вместе е другими податями ливанскими. Таким образом, одно и то же лицо оказывалось владельцем и мулька (как имения и ренты с него) и тиула (понимаемого как право на взимание в пользу владельца государственных налогов, обращенных теперь также в ренту), или, иными словами, это лицо получало право взимать в свою пользу все виды податных сборов, ничего не внося в казну” [87] . Что же касается Эчмиадзинского монастыря, по мнению И. П. Петрушевского, шахами ему было предоставлено право “взимать в свою пользу также и “малую бахру”, т. е. государственную подать, но, по-видимому, на правах вечной привилегии “му'афи”, а не временного держания — “тиула” [88] .

Как выясняется из свидетельства Артемия Араратского, мулькдар (Эчмиадзин) взимал в свою пользу также церковную подушную подать. Артемий Араратский, сообщив о том, что подушную подать “платят у нас (т. е. в Вагаршапате — П. А.) женатый четыре, а холостой два рубли”, пишет далее: “Узнав, что я за провоз Баязитца достал рубль денег, тотчас донесли управляющему селением монаху, что меня, как пришедшего в совершенный возраст, надобно положить в оклад, и как я стал уже наживать деньги, то назначили с меня брать не по два, но как с женатого по четыре рубля. Монах очень был доволен таковым представлением и немедленно приказал с меня и брата моего взыскать восемь рублей” [89] .

Светские и церковные феодалы, приобретая и увеличивая свои земельные владения, обрабатывали их, эксплуатируя разоренных и обездоленных крестьян, которые в рассматриваемый период назывались ранджбарами. В “Джамбре” конкретных сведений о форме и способах эксплуатации ранджбарского труда почти нет. Имеются лишь отдельные сообщения о том, что феодалы заселяли опустевшие селения крестьянами, с которых брали ренту-мульк. Так, например, Симеон Ереванци пишет, что в 1763 г. ереванский хан Хусейн-Али договорился с эчмиадзинским патриархом Акопом Шемахеци о том, что он (хан) соберет крестьян из различных мест и поселит их в деревне Франканоц, за что половину ренты с крестьян будет получать он, а половину — Эчмиадзин. В другом месте Симеон Ереванци сообщает, что этот же хан, захватив деревни Имамарх и Куль-тана, “завел много плугов и дал пахать под хлопок всю местность [по ту сторону] Куль-таны, которую собирался орошать нашей водой”. Само собой разумеется, что этими “многими плугами” пахали крестьяне. Но на каких началах проводилась эта работа и какая часть урожая доставалась крестьянам и какая феодалу, к сожалению, в “Джамбре” не указывается.

И. П. Петрушевский пишет, что издольщики в Азербайджане и Армении в XVII—XVIII вв. известны были под разными названиями: аккары, ранджбары, ярыкеры [90] и т. д. “Персидский термин “ранджба”, — пишет И. П. Петрушевский, — в разных ханствах Закавказья прилагался то к издольщикам, то к особой категории крестьян, занятых работой исключительно в личном хозяйстве своего господина... Эти работы и назывались “ранджбарскими обязанностями (умур-и ранджбари)””. Далее И. П. Петрушевский отмечает, что ряды ранджбаров пополнялись не только “чужестранцами”, беглецами, пленниками и т. д., но и “простым приказом хана любой ра'ийят мог быть превращен в ранджбара” [91] . Землевладелец, предоставив крестьянину, сидевшему на его земле, семена, орудия труда и рабочий скот, брал с него половину, зачастую 2/3 урожая в свою пользу. Широкое применение испольной и издольной аренды заставило Симеона Ереванци заботиться о приобретении орудий труда и рабочего скота. Этим следует объяснить его приказы эчмиадзинским нвиракам, чтобы они продавали собранные ими в епархиях различные дары и приношения, а взамен покупали волов, буйволов и немедленно отправляли в Эчмиадзин [92] .

О взаимоотношениях между землевладельцами и арендаторами-испольщиками говорят следующие примеры. Некий Тер-Минас в Тухургане (близ Тавриза) в 1735 г. заключил договор с эчмиадзинским вардапетом Саркисом, согласно которому он, Тер-Минас, обязался в течение 10 лет обрабатывать принадлежащий Эчмиадзину сад и ежегодно поставлять Эчмиадзину 450 литров [93] изюма независимо от того, даст ли сад урожай или нет. В обязанности Тер-Минаса входили: обработка земли, обеспечение сада оросительной водой, уплата податей, требуемых властями, и прочие расходы. Другой пример. Настоятель монастыря Хор-Вирап Аветик-вардапет сдал в обработку крестьянину Маркосу из деревни Норк принадлежавший монастырю земельный участок. Этот крестьянин должен был за счет собственных средств насадить новый сад. “После того, как сад даст урожай, — говорилось в договоре, — половина урожая будет [принадлежать] монастырю, половина — Маркосу” [94] . Аналогичный договор был заключен между Эчмиадзином и аштаракским крестьянином Овсепом; необработанный участок (целину), принадлежавший монастырю Сагмосаванк, Овсеп должен был превратить в плодоносящий сад и половину урожая отдавать монастырю. Присутствовавшие при заключении договора жители деревни заявили, что условия издольщины и испольщины в их деревне были и останутся “таковы всегда, на все времена” [95] . Артемий Араратский в деревне Аштарак нанимался, как он пишет, “в должность садовника”. Условия были такие: “общие кондиции в Аштараке садовника с хозяином сада состоят в том, что нужные по саду расходы до созрения плодов садовник делает на свой счет; когда же виноград соберется, то прибыль делится тогда с хозяином пополам” [96] .

В эчмиадзинском хозяйстве наиболее широко использовался труд так называемых мшаков — наемных работников, которые вербовались, как правило, из разоренных, обездоленных крестьян, ранджбаров и т. д. Следует отметить еще одно важное обстоятельство, а именно: хозяйство Эчмиадзина по существу состояло из двух основных частей: а) мульковые владения, т. е. деревни (их было 23), за которые крестьяне платили ренту-мульк; б) собственное, или “личное”, хозяйство монастыря, которое включало пахотные поля, сады и т. д. В “Джамбре” не говорится, каким способом обрабатывались эти поля и сады. По данным других источников выясняется, что светские и духовные феодалы свои земельные участки и сады обрабатывали принудительным трудом своих крестьян (барщина) и наемным трудом крестьян-мшаков.