Дрянь
Шрифт:
А потом случилось чудо: троллейбус остановился на светофоре. Мукасей подбежал и грудью упал, уперся в его широкий зад, глотая воздух широко открытым ром. Шпак отпрянул от стекла. Опираясь о борт, Мукасей дошел до двери, снова попытался оттянуть створки и опять не добился результата. Все расплывалось уже перед его залитыми потом глазами, когда взгляд сфокусировался на толстых канатах, свисающих с края машины. В последнее мгновение, когда троллейбус уже тронулся, он ухватился за них и потянул на себя. Где-то высоко над головой ударили искры, палки соскочили с проводов, троллейбус встал. Сейчас же открылась передняя дверь, полезла из кабины недовольная женщина-водитель, и Мукасей нырнул внутрь, заработал локтями, пробираясь в хвост.
Последним отчаянным усилием Глазков, воспользовавшись затором, маневрируя среди грузовиков, объехал блондина на две машины. И когда поток снова тронулся, сумел пристроиться прямо перед «волгой». Блондин высокомерно помигал ему фарами: дескать, пропусти. И тут Глазков с силой надавил руками на тормоза, вжав голову в ожидании удара. Удар не замедлил. Завизжали тормоза едущих сзади машин, а «волга» с размаху врезалась в зад «москвичу». Зазвенели стекла.
— Ты что, сволочь, делаешь? — остервенело бросился блондин к инвалиду, чуть не хватая его за грудки.
Вокруг уже начали притормаживать, останавливаться любители поглазеть на аварию. Сочувствие явно было на стороне инвалидного «москвича», а не «волги». Блондин, быстро поняв, что ругаться бессмысленно, резко сбавил тон.
— Слушай, друг, — сказал он Глазкову, — понимаешь, дело какое, тороплюсь я, в аэропорт опаздываю. Тут у твоей таратайки... — он скептически оглядел нанесенный «москвичу» ущерб, — всех делов-то на четвертак. На тебе полтишок, нос к носу — и разбежались, а?
— А справку об аварии как же? — с туповатым выражением на лице поинтересовался Глазков. — Кто мне справку-то даст?
— Хорошо, вот тебе стольник... Два стольника! — шелестя в бумажнике, уговаривал блондин.
Пробираясь среди машин, к ним направлялся постовой. Увидев его, блондин злобно сплюнул и спрятал бумажник в карман.
— Дурак ты, паря. Сейчас на одном протоколе полчаса потеряем.
Шпак забился в угол троллейбуса, вжался в поручни. Мукасей привалился к нему, тяжело дыша. Со всех сторон их окружали плотной массой пассажиры, наверное, поэтому Шпак не говорил, а шипел:
— Чего тебе надо?
Мукасей не мог говорить, потому что еще не в силах был отдышаться после этой дикой гонки. Он только протянул руку и ухватил за ремень сумку Шпака. Шпак судорожно потащил сумку к себе и опять прошипел в испуге:
— Чего? Чего хочешь?
— Где Алиска?
— Я откуда знаю? — исподлобья озираясь на людей, пробормотал Шпак.
— Запомни... я вам... гадам... все равно... жизни не дам...
Мукасей дернул за ремень сумку. Шпак тянул на себя, бормотал затравленно:
— Ты что, чокнутый? Нужна она мне, твоя Алиска! Пусти!
Троллейбус остановился, народ стал сходить на остановке. Шпак рванулся к выходу. Мукасея оттирали от него, кто-то заехал ему локтем в грудь, он охнул от боли и выпустил ремень сумки. Шпак дернулся, выскочил. Они снова бежали по улице.
— Стой, гадина! — кричал теперь Мукасей. — Стой! Держи его!
Шпак свернул с Садового на набережную Яузы. Мукасей кричал. Со всех сторон оборачивались люди. От тротуара начала отъезжать патрульная милицейская машина, включила мигалку и сирену. Коротко обернувшись, Шпак стал на ходу расстегивать сумку. Взмах рукой — и над яузовой водой взлетели веером вазелиновые коробочки, а за ними два целлофановых пакета. Пакеты раскрылись в воздухе, за ними потянулся на воду шлейф из сухого коричневого порошка. Мукасей сделал еще по инерции несколько шагов и остановился, тяжело дыша. Попадать в милицию ему хотелось не больше, чем Шпаку.
Глазков возле своей мастерской возился с разбитой машиной. Подошел Мукасей, огорченно покачал головой:
— Н-да, от души...
— Фигня, — беспечно отозвался Глазков. — Сейчас вот только крыло отогну, чтоб за колесо не цеплялось, и можно ездить. Зато... — он отложил монтировку, вытер руку о штаны и двумя пальцами извлек из нагрудного кармашка листок, — адресок имеется. Бутковский Леонид Алексеевич. На, можешь подшить к «делу»...
Он почесал тыльной стороной ладони в затылке и сказал:
— Правда, мой у него тоже теперь есть.
Ночная улица была пустынна и скудно освещена. Пара тусклых фонарей, из которых один мигал и все время норовил погаснуть. Неоновая надпись «...ЫБА». Мукасей и Глазков сидели в машине на противоположной стороне от подъезда с шарами на крыльце. Глазков развернул пакет, вытащил два бутерброда, один протянул Мукасею. Поинтересовался вяло, видно, уже не впервые:
— А если он вообще сегодня домой не придет? Мукасей молчал, не отрывая глаз от подъезда. Блики подмигивающего фонаря ложились на его заостренное, сосредоточенное лицо.
— Ну хорошо, — продолжал Глазков, раздражаясь, — ну даже если все-таки придет. Что ты будешь с ним делать? Иголки под ногти загонять? Чего ты молчишь?
Мукасей все молчал. Тогда Глазков сказал:
— Слушай, вот мы его здесь ждем, ждем, а может, он давным-давно дома? Может, как от тебя удрал, так и сидит там, сволочь, в квартире и на звонки не отвечает?
— Чего ты хочешь? — пожал плечами Мукасей. — Дверь вышибить?
— Я в ему не то что дверь, душу в вышиб, — пробормотал Глазков, вылезая из машины. — Пошли, посмотрим глазами, надоело сидеть.
Тягучий, плохо освещенный лифт кряхтя дотащил их до четвертого этажа. На площадке света не было вовсе. Мукасей чиркнул спичкой, повел ею по сторонам. Жестяная табличка «№ 36», заляпанная краской, висела криво на одном гвозде. Спичка догорела, Мукасей зажег новую. В двери Шпака была прорезь с железной планкой: «Для писем и газет». Глазков отогнул планку, приложил ухо.
— Тихо, — сказал он шепотом. И через несколько секунд сообщил убежденно: — Там кто-то есть. Голоса.
Во всяком случае, какие-то звуки.