Чтение онлайн

Энгус не пал духом. Он подошел к берегу и позвал:

— Каэр, Каэр, я здесь ради тебя, плыви сюда, поговори со мной!

Каэр удивилась, услышав этот крик, три лебединых кольца вокруг нее разомкнулись на три полукруга, открылась широкая водная дорожка. Каэр поплыла по ней и приблизилась к берегу, а небесная синь, розы и фиалки облаков, яркая зелень склонов меркли и бледнели рядом с нею.

— Кто ты, зовущий меня? — спросила она наконец, прервав долгое напряженное молчание, от которого у Энгуса сжалось сердце.

— Я — Энгус, я пришел сюда ради тебя, — проговорил он и впервые за долгое время улыбнулся.

— Зачем ты пришел ко мне? Я не могу покинуть это озеро.

Сто пятьдесят лебедей, неподвижных до этих пор, зазвенели серебряными цепочками на шеях, золотыми завитками на головах.

Энгус не испугался.

— Выйди на берег, я не прошу тебя покинуть озеро, подплыви поближе, чтобы я мог хоть раз обнять тебя.

Энгус не испугался даже собственного безумия.

— Хорошо, — ответила Каэр, — но ты должен пообещать, что дашь мне вернуться на озеро.

— Я обещаю, что ты вернешься на озеро, — сказал Энгус и протянул к ней руки.

Каэр подплыла ближе, и Энгус зашел в воду и наклонился, чтобы обнять ее. В это мгновение он забыл самого себя, обещание должно было быть выполнено, но любовь должна была восторжествовать, и волшебная, невообразимая перемена участи не испугала его. Грудь его оделась мягкими перьями и согрела мягкие перья на груди Каэр, за спиной выросли большие белоснежные крылья, он стал лебедем и вместе с Каэр поплыл на середину озера, и три лебединых кольца сомкнулись вокруг них; серебряные цепочки и золотые завитки звенели и ослепляли бесчисленными отражениями косых лучей заходящего солнца.

Обещание было выполнено, и любовь восторжествовала.

В тот вечер с озера Прекрасного Дракона, внезапно зашумев крыльями, взлетели два лебедя, и это были Каэр и Энгус, их брак совершился именем веры, именем мечты.

Они летели долго, выше воронов, выше вересковых равнин, выше облаков, наполненных предзакатным светом. Когда впереди показалась Тара, Священный холм, они стали снижаться.

Они спустились на пологий склон, поросший невысокой мягкой травой, на вершине которого были поставлены в круг девять валунов, высотой они превосходили всадника на коне и делались то цвета воды, то темно-зелеными, то цвета железа, то бледно-розовыми, отражая лучи заходящего солнца среди низких, быстро несущихся облаков. Энгус устало опустился на землю и снова ощутил, как его пальцы и подошвы касаются травы, увидел свои колени, снова обрел свои плечи и руки; рядом с ним была Дева в белом одеянии, стянутом на поясе тонкой серебряной цепочкой; и Энгус снова увидел улыбку и глаза живее и лазурнее, чем река его матери, золотые кудри, сиявшие ярче всех драгоценных кубков, изогнутых дугою труб, рукоятей меча, какими владел его отец: это была Каэр, это и в самом деле была Каэр, теперь он мог обнять ее, мог поцеловать, как молодой бог целует молодую женщину. Он привел ее в Тару — познакомить с отцом, а потом привел к реке матери, вьющейся среди камней и камыша, под обрывами, заросшими дроком и колокольчиками.

Наконец Каэр вошла в Каменный дом Энгуса и живет с ним там до сих пор.

24 октября

В одну беспокойную ночь меня посетило море. Оно было бурное, сплошь водовороты и бездны, волны у него были словно когти, могли вытягиваться и втягиваться, как на японских гравюрах. Я был тогда в квартире отца на последнем этаже огромного дома на холме; но море подошло совсем близко, сплошь водовороты и бездны. С южной стороны, через окна, не разбивая их, проникали целые гроздья огромных волн, но не заливали комнату, а заставляли ее съеживаться, рассыпаться в пыль под разъедающим действием сырости.

Утром, едва проснувшись, я поглядел в сторону моря: оно по-прежнему лежало в своей впадине, за живой изгородью и строем олив; оно даже казалось спокойным, но грохот от него был оглушительный, сильнее, чем во все предыдущие дни. Оно казалось неподвижным, но у гряды прибрежных скал закипало пеной и заливало их доверху, перескакивало через них, как конь в галопе перескакивает через земляную насыпь.

Для Сары эти дни в конце октября были долгими, как века.

После первого дождя она показала мне капельки, притаившиеся в глазах Стража, словно крохотные цветы.

Казалось, Страж разглядывает, какими стали после дождя ветви с игольчатыми листьями, колючие заросли, лопнувшая зеленая кожура каштанов, комья земли, камни, канавы. На холме были и канавы, и в дождь они сразу же наполнялись: поверхность их была светло-коричневая, но отливала темным, местами почти лиловым, на ней крутились прелые листья и обломки веток, округлые камешки возвышались точно островки.

Можно было подумать, что Страж знает все о дожде, о тучах, о ветрах, о листьях, о лесах, о морях. И Сара оставалась беседовать с ним наедине.

Век за веком Сара вспоминала что-то о своей прежней душе, быть может, перед нею возникали картины: неподвижное, застывшее в зените солнце, несущее засуху, затянувшееся цветение, исчезнувшие звери, сумерки; а затем потоп, разрушительный и непреодолимый, когда целые холмы с сосновыми рощами обваливались и медленно сползали к морю.

Каменный лик, его молчание, его улыбка, его жестокость помогли ей вспомнить все это.

Слова забытых молитв возвращались на ее уста, а почему — она сама не смогла бы объяснить.

Век за веком она приближалась к тому мгновению, когда время останавливается, когда рушатся все преграды: между живыми и мертвыми, между существами видимыми и невидимыми, между небосводом и поверхностью земли, между текучей водой и палящим огнем, между Вечерней Звездой и Звездой Утра, между людьми и богами.

Вскоре Саре должно было открыться ее прошлое, бездонное, как пропасть, куда нельзя взглянуть без головокружения.

Быть может, прежде она уже жила на этом холме, и казалось, она вот-вот вспомнит, когда, в которой из жизней это было.

За две-три недели лес совершенно изменился. Дни стали короткими, а воздух холодным. Зелень сосен и елей на склонах, плотную и курчавую, влажную и серебристую, все больше прорезали золотистые шрамы, а умирающие каштановые рощи издали казались пожаром, вестью о воскресении, перелетными роями бабочек цвета меда.

Свершалась великая смерть деревьев; целые участки леса уже возвещали о возврате к одиночеству и наготе зимы. Деревья сохранили на себе золотистые отблески длинных июльских дней и метки палящего августовского солнца, чтобы отпраздновать свой конец среди тумана и холода.