Чтение онлайн

Не только желание случайно увидеть кабанов заставляло ее рыскать по лесу. Быть может, еще тогда, еще до встречи на холме, у разрушенной церкви, она начала искать в себе иную, глубинную память, которая не дается нам, пока мы что-нибудь не забудем.

Я видел, как мелькают среди листвы ее медно-рыжие волосы, словно солнце в высоких облаках, словно россыпь ягод шиповника, колеблемых ветром.

Впервые она сказала мне это на солнечном склоне, поросшем пышной травой, по которой, как по экрану, проносились тени больших птиц с распростертыми крыльями: должно быть, это были ястребы. В ее голосе звучали веселье и вызов.

— Существует нечто неясное, какой-то образ меня самой, образ леса, похожего на этот, оно огромное, и кружится, и словно бы хочет, чтобы о нем вспомнили, это нечто такое, что уже случалось со мной однажды, не знаю, когда именно, но только не в этой, теперешней жизни.

По крутым тропинкам среди густого ежевичника мы порой выбирались вниз, в деревню.

Если пройти под аркой, рядом с домами на маленькой площади, то можно попасть в разрушенный, необитаемый городок, тот, что покрывает макушку холма наподобие ветхой шляпы: кучка серых каменных домов, прилепившихся друг к другу, как грибы, плотное темное тулово кометы, увиденной издали.

Уже смеркалось, когда мы вошли под арку, увидели вымощенный булыжником подъем к другой арке, уже и темнее первой, изъеденные, замшелые стены, распахнутые двери, сорвавшиеся с петель или укрепленные прибитыми поперек досками рамы, зияющие дыры, ночные гнезда заброшенных домов.

Мы хотели пройтись по этому подъему, вымощенному булыжником, по улочкам цвета мха и плесени, которые как бы обвивались вокруг самих себя, с фасадами домов — высокие словно парили над низкими, — покрытых трещинами, но устоявших, подпертых балками. Мы хотели подняться на самый верх, туда, где была разрушенная церковь. Но темнота упала стремительно, отвесно и застала нас врасплох.

Мы вышли из деревни молча, быстрым шагом, в окнах нижних этажей уже горел свет, из кухонь на улицу проникал запах лукового супа. Дровяной склад на самом краю деревни казался черным, угрюмым сфинксом тьмы.

В эти дни солнце, долго продержавшись на ясной, сияющей грани равноденствия, стало заходить раньше.

В одной рыбацкой деревушке на севере Шотландии или на севере Франции жил старик, который знал о двух своих прежних жизнях, помнил по крайней мере два воплощения из всех, какие принимала его душа.

Некогда был он лососем, пересекал океаны, изведал борьбу за придонные воды со спрутами и кашалотами, видел, как прыгают летучие рыбы среди светящихся водорослей, как мигрируют мириады медуз, огромных, точно зонтики, что рассекают пелену планктона, неся на спине треску, отбившуюся от косяка и разомлевшую в теплом воздухе. Встречались ему обломки погибших кораблей, обглоданные, безглазые трупы потерпевших крушение, холодные течения, яростные волны. Если глядеть снизу, штормовые волны подобны вулканам из сновидений, колокольням, которые бесконечно вырастают над головой, пока не взорвутся, распадаясь, рассыпаясь во все стороны.

Повидал он разные берега: и песчаные, и покрытые джунглями, и скалистые, и каменистые, повидал и родники пресной воды и наконец, повинуясь самой сильной своей страсти, нашел широкое устье, куда можно было заплыть, реку, вверх по которой можно было подниматься до самых истоков, бескрайние цветущие берега, плавное течение, обросшие зеленым мхом нагромождения утесов, падающие на воду тени деревьев, все более и более высоких.

А в другой своей жизни он был морским орлом, огромной хищной птицей, которая камнем падает на косяки рыб и истребляет их.

И потому он помнил воздушные пируэты, вращения, хищные приводнения, хищную точность, гибкость, неудержимость полета.

Взгляд его был наполнен белоснежными облаками над белопенным морем и качающимися на волнах суденышками еще тогда, когда он и знать не знал, что такое «облака» и «суденышки», кто их создал, в чем их назначение.

Он вспоминал необитаемые острова, сплошь покрытые осколками раковин и высохшими губками, зубчатые скалы цвета ржавчины, бесконечные галереи света, тянущиеся между горизонтом и берегом.

И, наконец, он помнил беспощадную охоту, появление лососей и стремительное падение на них, меткий, пронзающий удар, затем медленный взлет с зажатой в клюве добычей.

Морские орлы самые закоренелые, самые безжалостные враги лососей, обреченных блуждать по морям. А этот старик побывал и тем и другим, он помнил это, в одну свою жизнь он был жертвой, в другую — истребителем; и знал, что морской орел и лосось все еще живут в нем, слишком хорошо он помнил сны водных глубин и сны воздуха, извечно враждующие друг с другом.

Узенькая улочка, вьющаяся среди тесно сгрудившихся заброшенных домов, выводила на вершину холма: из густой зеленоватой тени вы вдруг выходили на яркий свет прямо перед разрушенной церковью.

Внезапный яркий свет — и впереди фасад церкви, удлиненный, стройный, парящий в воздухе, словно расписной ажурный экран, заслоняющий небо. Фасад с портиком, опиравшимся на две колонны, боковые стены с зияющими проломами, апсида — вот и все, что осталось от церкви. Она была без крыши, открыта воздуху, нескончаемым горным ветрам, солнцу, которое там, наверху, излучает ровный, широко разливающийся свет.

Недалеко от церкви, над холмами, что отступают, уменьшаются и тают, сливаясь, у горизонта, у раскаленной солнцем мглистой полосы, которая могла бы быть морем, стояла хижина. Она показалась нам бедным, обманутым стражем, приютившимся у развалин чего-то такого, что уже не стоит охранять.

11 октября

Этим утром над морем был туман, душный, гнетущий туман, он ширился неуклонно, но так медленно, что казался неподвижным; от этой кажущейся неподвижности кругом наступило томительное оцепенение; граница между морем и небом стала неразличимой, ее заволокли огромные столбы грязного дыма.