Чтение онлайн

Старые подружки слишком хорошо знали друг друга, чтобы не уважать воцарившееся после этих слов молчание. Но вот балконная дверь отворилась и на кухню высыпали разгоряченные политическими баталиями мужчины. Их замерзшие уши и блестящие воодушевлением глаза мгновенно развеяли грусть Клавдии Ивановны, но полностью позабыть обо всем заставил Димочка, который кричал, как резаный поросенок из комнаты тети Дуси.

Оказывается, ребята подрались из-за кубиков, которые Димен приятель не хотел отдавать дочке полковника. Проявленная отпрыском Клавдии Ивановны рыцарская самоотверженность обернулась для него кровоточащим носом и одобрением всего мужского населения квартиры. Хотя от бабушки Диме все-таки досталось.

После праздничного ужина виновница торжества отправилась гулять со своими подругами, а взрослые, за игрой в карты, принялись вспоминать о своей молодости, о войне и первых послевоенных годах. Это было воистину героическое время. Димочка с удовольствие слушал их диковинные рассказы. Он с трудом представлял жизнь с постоянной угрозой смерти, жизнь, где к врагам относились нежнее, чем к себе, где убить незнакомого человека, или спасти его от неминуемой смерти было таким же обыденным делом, как радоваться пустой картошке после лебеды и сыроежек. Он восторгался дедовым описаниям боев и ночных переправ, сладкому отдыху в еловых лесах и в разбитых, сожженных городах. Он удивлялся бабушкиным рассказам о “мирной” жизни, когда они делили стол и кров с немцами на оккупированной территории, причем добряки-пехотинцы запросто помогали оставшимся без мужчин женщинам по хозяйству. Это было трудно представить Дмитрию, выросшему среди городского комфорта и спокойной предсказуемой жизни. Его приятная лень, которой он часто придавался, на фоне этих рассказов казалась эфемерной иллюзией, и, наоборот, воспоминания стариков дышали такой горячей жизнеутверждающей силой, что порой становилось обидно, будто его лишили настoящей жизни. И, хотя он слышал постоянно ото всех взрослых: “Не дай Бог тебе столкнуться с войной”, – это действовало скорее интригующе, чем пугающе.

Не имея возможность увидеть опасность войны воочию, он моделировал её в своих играх. Он часто приходил в выходные на работу к деду, который служил начальником охраны строительного управления, и бродил по огромной территории, превратившейся в фантастическую пустыню с грудами стройматериалов, с чистым лабиринтов коридоров административных зданий и, главное, с непонятно зачем вырытым карьером, заполненным железобетонными плитами, галькой, гигантскими трубами и прочим строительным мусором. На дне этого исполинского карьера со временем образовалось озеро, в котором Дмитрий обожал топить камушками отработавшие лампы дневного света, что лежали там же в деревянных ящиках. Они, как всплывшие подводные лодки, от меткого попадания с шумом переламывались на двое, выпуская белое облачко, а затем обреченно тонули, или оставались плавать в вертикальном положении разбитым горлышком вверх. Укоры деда лишь подогревали азарт и всякую свободную минутку Дмитрий бежал к своему любимому озеру.

Летом он часто лежал на белых плитах и смотрел на облака, проплывающие над ржавыми трубами. Он царствовал в этом королевстве, в этом чудовищном лабиринте, где в одном из самых темных и недоступных уголков наверняка прятался ужасный Минотавр. Он жил только сегодняшним днем, заботился сиюминутными желаниями, видел будущее бесконечным и радостным, и представить себе не мог, что все может когда-нибудь измениться.

Но это произошло. С внезапной, трагической смертью Клавдии Ивановны кончилось и его беспечное детство. Для восьмилетнего мальчика это стало одним из самых тяжелых потрясений в жизни. Дмитрий остался один. Отныне ни мать, которая ненавидела сына за то, что его отец “испортил ей жизнь”, ни дед, который никогда не занимался воспитанием внука, полагаясь прежде на жену, а с её кончиной – на школу, не могли заменить добродушно восторженному мальчику бабушкиной нежности и любви.

За какие-то полгода характер Дмитрия изменился до неузнаваемости. Раньше открытый и жизнерадостный ребенок стал боязливым и замкнутым. Живое человеческое общение заменили книги: он словно растворился в домашней библиотеке, собранной его отцом. Он с изумлением “проглатывал” все, что стояло на книжных полках: Гомер и Жорж Санд, Ариосто и Шекспир, Пушкин и Жуль Верн стали для него живыми наставниками и друзьями.

Раскрываясь всей душей перед воображаемым миром Дмитрий становился все более закрытым для мира реального. Он рос, как одичавшая трава, посреди засеянного поля, – свободная, уверенная в себе, но, в то же время, никому не нужная, чужая.

Он был любимчиком учителей и непостижимо привлекательным предметом тайных грез одноклассниц. Но его застенчивая боязливость не позволяла даже подумать об этом. Он всегда относился к женщинам с трепетным восторгом и боготворящей нежностью, не допуская и мысли, что от этих ангельских созданий можно что-то получать или хотя бы просить об этом. Они были существами из иного мира, от которых следовало держаться почтительно-отстранено.

Конечно, можно сказать, что виною его чрезмерного романтизма стали книги, однако искать в них друга его заставило одиночество. Ему приходилось самому доискиваться до вещей, которые любой взрослый назидательно передавал своему ребенку в качестве безусловного факта, типа поведения. Ему приходилось экспериментировать, ошибаться, сомневаться во всем, подолгу блуждать в неизвестных лабиринтах, падать и вновь вставать на ноги, разрушать собственные догмы, оценивать, судить, чувствовать. Все это отбирало слишком много сил и времени. Он начинал отставать. Заметно сильно, но это не беспокоило его мать, которая, после почти одновременной смерти родителей Ивана, интересовалась сыном столь же мало, как и прежде. Единственным счастливым временем для Дмитрия становилось время летних каникул, когда он уезжал в деревню к дальним родственникам, и там, на лоне искрящейся солнцем зелени, осторожно позволял себе открытую дружбу и тихую, затаенную нежность. Он боязливо притрагивался к дивному чувству, которому суждено станет исцелить его обнищавшую душу и снять с плеч непомерный груз одиночества. Он вновь учился любви.

Новелла 2

Пошли ж нам, Гименей, судьбу иную,

Чем та, что мы оплакивали тут.

“Много шума из ничего”.

Нестор был в ярости. Его девятилетняя дочурка со страхом смотрела на беспокойные расхаживания отца по маленькой комнате и уже представляла, чем это может окончиться для матери. Ссоры в их семье больше года не были редкостью. По началу Нестор только догадывался об измене жены, но последнее время её поведение стало вызывающим, она не стыдилась пропадать у любовника целыми ночами. Нестор чувствовал себя использованным. Он посвятил её счастью столько тяжелых лет, столько лишений и скитаний вынес ради неё, спас от позора и мучительной смерти, а она лишь злобно посмеялась и сказала, что никогда не испытывала любви.

Словно вырвавшись из объятий уродливой ведьмы, колдовством заманившей богатыря в свое лоно, Нестор с брезгливостью и отвращением осознал, с кем жил эти годы. Он видел это и раньше, замечал в каждой мелочи её истинное существо, полное ненависти и бессмысленной жестокости. Она как маленький озлобившийся ребенок била людей в самые больные места, с поразительной прозорливостью различала их слабости, заветные тайны, беспечно оглашала их, играла ими, разжигая раздоры и пожарища в которых со стыда гибли многие неосторожно доверившиеся ей. Она наслаждалась этим. Сколько раз Нестору приходилось выслушивать неприятные отзывы о жене, сколько раз подвергался он яростным нападкам людей, чью жизнь и семьи она разрушала. И если еще пять лет назад она осознавала свои поступки, осуществляла их с удивительной расчетливостью, играла судьбами людей с коварством и аккуратностью опытной интриганки, никогда не злоупотреблявшей своим даром и не переходящей границ, то сейчас, словно свихнувшись от скуки в глухой, богом забытой деревне, она получала удовольствие в самоунижении; и чем откровенней была её подлость, чем больше негодования поднималось в сердцах сторожил, тем радостней она себя чувствовала. Становилось очевидно, что к нравственному помешательству примешивалось помешательство душевное, и чем дальше, тем безнадежней выглядела ситуация.

Нестор начинал прозревать. Он словно дикий лев, позорно запертый в клетке, метался по маленькой избе, срывая зло на стенах и мебели, разбивая в кровь кулаки. Он знал, что сам запер себя здесь, решив однажды обуздать эту женщину, молившую взглядом о помощи, умевшую выглядеть беззащитной, но властной; обворожительно красивой, но неприступной; развратной и одновременно чистой; способную так хорошо лицемерить, что, казалось, не было на свете человека более честного и безобидного, чем она. Будто волшебница Цирцея, она превращала гордых и своевольных героев в жалких домашних животных, безропотно прислуживающих её прихоти. Она брала себе в рабство самых лучших и только те, которые уже до встречи с нею были животными, избегали этой участи.

Впервые Нестор её увидел в деревенском клубе с каким-то парнем из города, который привез её погостить к своим родственникам, хотя со стороны казалось совсем наоборот. Потом этот парень больше не показывался в клубе, а Мария стала там королевой. Она очаровала всех своим тонким кокетством, она одаривала вниманием людей даже самых ничтожных и те, что прежде мнили себя хозяевами, расстилались перед нею, как коврики, ничуть не брезгуя соседством тех, кого они раньше ни во что не ставили. Все отдавались её своеволию.