Даймон
Шрифт:
Повернулся к двери. Все? Все!
Поговорил…
С отцом Алексей почти не общался. Бесполезно — и с трезвым, и с пьяным. А мама… Мама его любит. Терпит, синяки перед работай припудривает… А отец только и может про уважение толковать. Уважай, меня наследник, почтения оказывай, иначе библейскому Хаму уподобишься! Наследник… Пустых бутылок — и тех в доме не найдёшь, сдаются с регулярностью солнечных затмений!
Стукнула за спиной стеклянная дверь, сунул Алёша руки в карманы, перчатки нащупал. Ещё это! Подпалить да подвзорвать — дело нетрудное, а с мамой как решить? Не решается…
На улице холод, на улице — сырость и мокрядь. Весна, теплеет понемногу. Но тепла как раз до заката хватает. С крыши капает, ботинки по грязи ступают…
Мерзость! Как раз под настроение…
Побрёл Алёша к метро, не спеша, шаг не ускоряя. В такую погоду про лето хорошо думать. Не про будущее, которое за сессией, а про другое, давнее, когда они втроём, мама, папа, он, мальчишка-первоклассник, на Чёрное море ездили. Хорошо было, весело, вечерами мама и папа на танцы ходили. Папа почти не пил, только вино, сухое, марочное. И потом ездили, и все было в порядке. Лето, море, август. «Там, где — боже мой! — будет мама молодая и отец живой.»
Отец и сейчас живой. Будем считать, к счастью. К чьему именно, замнём.
Дома слева, дома справа, те же привычные «сталинки». Пусто вокруг, хоть бомбы бросай. Понимал Алёша — не поможет, даже если не двоих живьём сжечь, а целую роту. Талдычили классики марксизма, что от бессилия террор рождается, от невозможности жизнь изменить. Хоть взрывай, хоть не взрывай…
Кивнул товарищ Север невесёлым мыслям в такт. Человек — вроде бутылки с вином. На дне осадок, и чем дальше, тем осадка гуще. Никуда его не деть, разве что бутылку расколотить вдребезги. С ним и жить приходиться, с осадком грязным. Главное, пореже взбалтывать. Говорят мудрые люди: лучшее лекарство — работа. Увлечься, уйти с головой, ни на что внимания не обращать. Вернуться в свою комнатушку, защёлку задвинуть, достать учебник по новейшей истории, файл с курсовой проглядеть…
Въехала нога в лужу, хлюпнуло грязью во все стороны. Тьфу ты! Темно, как в Зимбабве ночью, хоть бы фонарь повесили!
…Нам Здесь Жить обещает весь город в бродвейскую лампионию превратить. Проголосовать за него, что ли? А как фонари поставит — то на первом же фонаре…
Товарищ Север усмехнулся, вспомнив про близкий апрель. Голосуй, не голосуй… Интересно, какой у Юго-Востока сценарий в загашнике? В прошлом году, когда в палатках за демократию мёрзли, про фальсификацию выборов крик стоял. Второй раз может не пройти, надоело. Тогда что? Проще всего новоизбранный парламент торпедировать, ни спикера не избирать, ни премьера. В стране тем временем горотделы горят, ветеринарных врачей постреливают, беспредел, однако…
Покачал головой будущий историк Алексей Лебедев. Не ново — и не пройдёт. Чрезвычайное положение, фильтрационные лагеря, танки на улицах. А дальше? Европа, оплот демократии и педофилии рядом, захлопнет границу, санкции введёт. Лукашенковский вариант!
…В Интернете — страничка юмора. Озверели либерасты, борцы за права извращенцев. Хотят в Европу въезд запретить чуть не всей русской эстраде. Бабкина, Малинин, Газманов, прости господи, Лолита. Перед Лукашенко, оказывается, пели, тирана славили. Хороши у них, европейцев, «свободы»! Певцы да певички тоже хороши. То наркотики провозят, то журналистов бьют. Надо бы…
Как у Маяковского? «Приказ по армии искусств»? Бориса Моисеева — под каток?
Нет, иначе надо! И с эстрадой уродской, и с Лукашенко, и с родным парламентом. Как говорит Игорь, сыщутся методы. Ой, сыщутся!..
Например…
Щёлк!
Дёрнулся Алёша, на месте замер. Где «щёлк»?
Щёлк!
…Возле самого уха — ветерком, ледяным холодом. Выбоина глубокая в стене. На лице — сырая крошка.
Щёлк!
Понял Алёша. Не сразу, пришлось фильмы голливудские вспомнить. Если «щёлк», если без звука, если в стене рядом с твоей головой — три дырки фигурой равнобедренной.
Если крошка цементная — на лбу, на щеке, на ухе…
Зде-е-е-есь я-я-а-а-а! Здес-с-с-сь!
Та же улица — тёмная, сырая, безлюдная, та же грязь под ногами, тот же холод за воротом старой куртки. Только его, Алексея Николаевича Лебедева, не убили. Ещё. Пока. Сейчас лучше прицелятся… Если пули одна возле другой, значит не вслепую, наверянка с ночным прицелом…
Зде-е-е-есь я-я-а-а-а!
Сейчас… Сейчас… Сейчас… Не сейчас.
Постоял Алёша у побитой неслышными пулями стенки, смерти ожидая. Не дождался. И страха не дождался. Страшно, но как-то не так. Он, недорасстрелянный у сырой «сталинской» пятиэтажки, отдельно — и страх, совсем рядом, но тоже отдельно. Думать не мешает.
Если не убили, значит, не хотели. А чего хотели? Напугать? Предупредить? Напугать напугали…
Будет страшно — сейчас, сейчас… Зде-е-е-есь я-я-а-а-а! Здес-с-с-сь!
…Предупредили… О чем? Что он, товарищ Север — не всесилен? Не герой, не вождь — тварь дрожащая? Стоп! А почему он решил, что стреляли именно…
Ударила боль по вискам, воздух в горле замер, плеснуло малиновым под свинцовые веки.
Господи-и-и-и!
Алёша пошатнулся, за стену, продырявленную пулями, ухватился.
Устоял.
— Нет, нет, Ева, ничего не случилось, просто так позвонил… Нет, не просто. Хотел узнать, что у Игоря. Нормальный голос, совершенно нормальный. Простыл немного, погода, сама знаешь, какая… Да? Это хорошо, хорошо. А что с нашим шотландцем? Ух ты! В самом деле? Ева, у меня все в порядке! Честное слово, все в порядке, все в порядке, все в порядке!.. Слышишь, у меня все в полном…
ИЗ ПРИВАТНОЙ ПЕРЕПИСКИ-8.
Сначала о Вас, потом обо мне. Справедливо?
В отличие от лихой атаки на педофилов (не пора ли вновь пустить в бой Эскадру СМЕРП, но уже по другому адресу?), наш «звёздный», точнее, «антизвездный» поход не столь удачен. И вовсе не потому, что «нельзя давить». Поверьте, было бы ещё хуже. Для извращенцев и выродков, стыдливо именуемых «богемой», насильственная смерть — вроде ордена на надгробии. Не заслужили! Они не должны умирать под пулями или на нарах, даже передозировка наркотиков излишне «облагородит» их, извиняюсь, жизненный путь. Нет, только в забвении, только оплёванные, никому не нужные. Должно измениться общество, к чему мы, собственно, и стремимся. А уж потом…