Чукотка
Шрифт:
Вера в духов была уже поколеблена, но не изжита совсем. В моменты серьезной опасности она вдруг пробуждалась с прежней силой даже у наиболее передовых охотников.
Чукчи сидели на шкурах в классе и долго говорили о русской девушке, которая была другом чукотского народа. Только старик Тнаыргын ничего не говорил. Он слушал разговоры о Тане-кай и молча курил трубку. Не выпуская ее изо рта, согнувшись, он сидел, поджав под себя ноги, и посматривал на тлевший в трубке огонек.
"Вот эту самую трубку привезла она с Большой Земли, эта девушка с добрым и мягким, как у оленя, сердцем. Ее жалко, как свою любимую дочь... Что-то долго не присылают за мной", - думал Тнаыргын.
Он встал, молча вышел из класса и тихим, осторожным, стариковским шагом направился к больнице.
Еще издали Тнаыргын увидел толпившихся около больничного крыльца людей. На всех домах - красные флаги. Все украшено красной материей, на которой нашиты чукотские и русские слова радости. Тнаыргын не умел читать лозунгов, но он знал, какие слова на этой красной материи.
И в душе старика было одновременно и радостно и горестно.
– Ульвургын, - сказал старик, - зачем русский доктор не хочет пустить к ней наш народ? Или он считает, что только он один любит ее?
– Обещал пустить. Нужно подождать. Наверно, в это время он лечит ее, ответил Ульвургын.
– Если лечит - хорошо, пусть. Здоровый человек подождать может, согласился Тнаыргын.
А в это время доктор Модест Леонидович сидел около койки учительницы.
– Итак, Татьяна Николаевна, должен вам сказать, что вы обладаете железным здоровьем.
– Разве?
– улыбаясь, спросила учительница.
– Да, да! С вывихом руки все покончено. Она в полной исправности будет. Немного покоя - и все в порядке. Ведь минут сорок, говорят, вы провисели на ней?
– Модест Леонидович, когда я вскинула руку на бревно, я почувствовала невыносимую боль. У меня сохранилось отчетливое представление о моем решении: не выпущу бревна до тех пор, пока рука не отвалится.
– Одним словом, молодец! Я ждал воспаления легких, но теперь вижу, что это исключено совершенно.
– Благодарю вас, Модест Леонидович. На праздник меня выпустите?
– Нет, нет! Ваше присутствие там необязательно. Вы еще пожелаете демонстрировать по снежным сугробам? Покой, покой еще нужен! Людей к вам могу пустить. Они ведь часа два уже как толпятся у дверей больницы. Меня же еще и ругают за то, что, когда им вздумалось, не пустил их к вам.
– Пустите, пустите, доктор!
– попросила Татьяна Николаевна.
– Хорошо. Только не всех. Там их слишком много. Я к вам пущу делегацию, человека два.
– Ну хорошо. Подчиняюсь.
– Ого! Попробовали бы вы не подчиниться мне!
– шутливо заметил доктор. И, помолчав немного, он многозначительно сказал: - Да... Должен вам сообщить маленькую неприятность.
– Какую?
– Но уверяю вас, что это только маленькая неприятность. Ибо заплатить за жизнь так дешево, ей-ей, всякий согласится.
– А что такое?
– насторожилась Татьяна Николаевна.
– Волосы у вас немного изменили цвет, - тихо сказал доктор.
– Что вы говорите! Поседела?
– болезненно улыбнувшись, спросила она.
– Да, - тряхнув головой, сказал доктор.
– Ну, это чепуха!
– Я тоже думаю, что чепуха. Эту болезнь вылечит любой парикмахер.
– Интересно... Дайте, доктор, мне зеркало.
И Татьяна Николаевна увидела свою и не свою, совершенно белую, как снег, голову.
Доктор в халате вышел на крыльцо. Его окружили люди, а он медленно стал снимать очки, оглядывая толпу. Все молчали.
– Ну, вот что, друзья мои, - начал он, - разве я могу пустить к больной вас всех? Вас вон сколько, а комната, где лежит она, мала. Двух человек только можно. А они потом расскажут вам.
– Я пойду, - сказал Ульвургын и, ни слова не говоря, пролез мимо доктора к больничной двери.
Вслед за ним юркнул Таграй.
– Вот и хорошо. Пусть эти два человека и пойдут, - сказал доктор.
Ульвургын и Таграй направились было уже к дверям больницы, как вдруг послышался голос старика Тнаыргына.
– Таграй, подожди!
– крикнул он.
– Или ты глаза себе испортил - не видишь, что я здесь стою? Или я не заслужил почтения к своим годам? Доктор, - обратился он к нему, - пожалуй, из всех людей, кто здесь стоит, никто не увидел солнце раньше меня. Может, завтра глаза мои закроются совсем!
Таграй смутился и виновато сошел с крыльца в толпу. А старик, не спеша и не оглядываясь, взобрался на крыльцо и вскоре скрылся в больничном здании.
В коридоре Ульвургын спросил доктора:
– Халат надо, доктор?
– Да, да, обязательно.
Сестра-чукчанка принесла два халата.
– Тнаыргын, вот эту одежду надо надевать. Обычай такой у русского доктора.
– Хорошо. Если надо, я надену, - ответил Тнаыргын и тут же стал снимать через голову меховую кухлянку. Олений волос сыпался на крашеный пол.
Доктор молча и не совсем благосклонно посматривал на старика.
Тнаыргын улыбнулся. Ульвургын лукаво подмигнул доктору, и все они направились в палату.
– Какомэй, ремкылин! Какомэй, гости!
– удивленно-радостно вскрикнула Татьяна Николаевна.
– Здравствуй, Таня-кай!
– протягивая руку, проговорил Ульвургын.
Она поздоровалась с ним и, подавая руку старику, сказала:
– Сам Тнаыргын пришел. Как я рада!
– Садитесь, садитесь на табуретки, - предложил им доктор.
Но старик Тнаыргын молча смотрел на русскую девушку, стоял, не проявляя желания сесть.
– Садись, садись, Тнаыргын. Что ты так засмотрелся на меня?
– Это ты, Таня-кай?
– тихо спросил он.
– Ну конечно, я. А кто же ты думал?