Чтение онлайн

Никифор слушал сладкие речи Мефодия, не замечая ни хитрого блеска его маленьких коричневатых глазок, ни бросающегося в глаза богатства, ни жадности, нет-нет да и проявлявшейся в отношении церковного старосты к братии. Ничего этого не замечал Никифор, и отнюдь не потому, что был невнимателен или глуп, нет, просто не хотел замечать, гнал из головы все сомнения, уж больно привлекательную идею предложил ему Мефодий. А тот давно уже понял, какое яростное пламя бушует в душе молодого послушника, и подпитывал его разговорами, разжигал ежедневными молитвами, укреплял таинственными намеками.

— Скоро уже, Никифор, — мягко говорил он, поглаживая тонкую руку послушника. — Скоро. — И тут же быстро поднимал глаза: — Сможешь ли ты отправиться в дальнюю даль, где несть ничего человеческого и Божия, где живут одни язычники, где нет храма, чтобы помолиться, нет икон — преклонить колени, нет ничего, одни дикие звери да непроходимая чаща?

— Смогу! — падая на колени, горячо шептал Никифор. — Я готов, отче.

— Жди, сын мой. И помни — никому ни слова. Местные языческие князья спят и видят, как бы извести светлую Христову веру.

Никифор кивал, и мечтательная улыбка озаряла его осунувшееся лицо. Вот он, ответ Черному друиду, о котором говорили друзья — Хельги, Снорри, Ирландец. Но имеет ли он право ничего не говорить им, исчезнуть внезапно, бросив в трудное время? Наверное, имеет, ведь толку от него не так и много, скорее больше вреда — ведь это по его вине исчезла неизвестно куда красавица Ладислава, и не способен он на интриги, соглядатайство, участие в кровавых стычках — на всё то, что так нужно было друзьям в последнее время. Никифор чувствовал это — они постепенно перестали давать ему ответственные поручения, всё меньше посвящали в свои дела, а в последние дни вообще как бы забыли о нем. Значит, не так он им и нужен. Гораздо больше нужен Господу! Правда, уйти так просто, не предупредив их, как просил Мефодий, было бы непорядочно, нехорошо, нечестно. Но ведь Мефодий просил... А это — друзья, с далеких северных фьордов делившие с ними кровь, пот и пищу.

Не говорить... Не говорить никому... А он и не скажет! Он напишет. Пусть знают, что он не исчез незнамо куда — иначе ведь будут искать, — пусть ведают, что наконец-то решился Никифор на подвиг во имя веры. Жаль, друзья его язычники... Но очень неплохие люди! Парадокс — как сказали бы древние эллины. В смятении переживал молодой послушник последние дни, разрываясь между привязанностью к друзьям и к Всевышнему.

— И куда ж он исчез, твой юный дружок Ярил? — язвительно усмехнулся Дирмунд.

— Он не мой дружок, Мечислава, — хмуро возразил Ильман Карась, стараясь не встречаться взглядом с друидом. — Мечислав тоже спохватился — три дня не объявлялся парень. Думал, может, я его куда послал? Так я не посылал.

— А сам он не мог догадаться? — хищно прищурился князь. — Догадался, заметил, что следят за ним, и на всякий случай сбежал, затаился.

— Вряд ли так. — Ильман покачал прилизанной головой. — Незадолго до пропажи видел я его, да и Неруч — соглядатай наш — видел. Весел был парень, как обычно, за столом в корчме шутковал да песни пел препохабные.

— Он мог всё это делать для вас, специально, чтоб усыпить бдительность, — возразил друид. — Скрывать свои истинные чувства весьма просто.

— Только не для Ярила! Уж слишком молод, едва шестнадцатое лето пошло.

— Да, пожалуй... — подумав, согласился князь. — Тогда, может, его убрали те, за кем мы следим?

Ильман Карась пожал плечами:

— Зачем им это? Тем более он им служит.

Друид лишь скривил губы в презрительной улыбке: не очень-то ему хотелось объяснять этому глупцу очевидные вещи. Причин для Хельги и его друзей убрать своего агента хватало, и самая главная — на всякий случай, чтоб не выдал, ежели что. Друид бы поступил точно так же. И скорее всего, это их рук дело.

Вот уж, поистине, послали боги помощничков! Что ни помощник — то дурак, каких мало. Взять хоть этого Ильмана. Вроде не сказать, что дурень, — хитер, хитер, бестия, коварен! Но вместе с тем и не умен нисколько. Ведь хитрость это совсем не то, что ум. О Мечиславе и говорить нечего — по рассказам Ильмана, туп, как полено. Однако ж с разбойничками своими неплохо управляется, так для этого не ум нужен, а кулак крепкий. Эх, вот был раньше слуга — Конхобар. Вот уж кто умен — не откажешь. Трусоват, правда, зато нюх — как у волка. За одно лишь то, что увел его Хельги, заслуживает молодой ярл смерти!

Теперь, имея в руках Камень, можно попробовать наказать предателя Конхобара. Но с ярлом не поможет и Камень! Друид заскрежетал зубами, вспомнив тот давний случай в Таре. Кто бы мог подумать, что сила волшебного Камня совсем не подействует на Хельги? Значит, кроме Камня, нужно что-то еще. Быть может, сила богов? Но богам нужны жертвы, настоящие человеческие — и не одна-две, а много, много больше! А для этого необходимо быстрее брать себе всю власть в Киеве, заставить киевлян и окрестные племена приносить обильные кровавые жертвы, для начала — хотя бы Перуну, и не хотеньем — так силой. Подчинить себе всех местных жрецов — волхвов. Вот где пригодился бы умный помощник типа Истомы Мозгляка. Да-а... Наверное, зря он, Форгайл Коэл, отдалил от себя Истому, сначала отправил его приглядывать за молодым ярлом в Ладогу и Хазарию, а затем, по возвращении, толком не обласкал, не уверил в собственной его, Истомы Мозгляка, значимости и нужности. Да уж, что имеем, не храним...

— Как там наш староста Мефодий поживает, Ильмане? — Дирмунд неожиданно для собеседника перевел разговор в другое русло.

— Мефодий? — вздрогнул Ильман. — Ничего себе поживает, хитрован толстый, жирует, можно сказать. Тем более серебришко теперь есть... Я б ему и засохшей корки не дал!

— Возьмешь еще серебра, — невозмутимо произнес князь. — Передашь, да скажешь — тот богатый господин, чье серебро, хочет встретиться да сговориться окончательно насчет обители дальней. Как там у него с Никифором дела?

— С каким Никифором? А! — Вспомнив, Ильман Карась ухмыльнулся. — Кажинный день ходит тот Никифор к Мефодию, да не по одному разу. Беседуют друг с дружкой умилительно, всё так, как ты и приказывал, княже.

Дирмунд одобрительно кивнул, жестом отправляя Ильмана вон.

— Да, осмелюсь просьбишку высказать, княже. — Тот вдруг остановился в дверях. — Не свою, Мечислава.

— И чего ж он хочет?

— Защиты. Забижают его, батюшка.

— Кто ж это его забижает? Он сам кого хошь обидит. — Дирмунд засмеялся.