Чтение онлайн

Но 25 февраля 1945 года министр иностранных дел узнал от американцев страшную новость: Гитлер отдал Гиммлеру официальный приказ взрывать концлагеря вместе со всеми заключенными, как только союзники подойдут к ним на восемь километров.

— А в лагерях во власти нацистов еще осталось восемьсот тысяч человек, — сказал Керстену Гюнтер. — И союзники уже близко.

Он сделал над собой усилие, чтобы справиться с чувствами, и быстро обрисовал ситуацию: американцы просят шведов сделать все, что в их силах, чтобы не допустить этого кошмара. Но шведское правительство, частью которого был Гюнтер, не имеет никаких средств давления на обезумевшего от ярости Гитлера. А шведских министров ужасает сама мысль о возможности массового убийства, предотвратить которое нет никакой возможности. Только, быть может, у Керстена через Гиммлера есть хоть какой-то шанс его остановить. Один шанс из тысячи, конечно. Но надо попытаться. Улетать в Германию надо на следующей неделе.

Керстен согласился. Итак, Гюнтер поручил ему тройную официальную миссию:

1. Попытаться предотвратить взрывы концлагерей.

2. Разобраться с препятствиями, которые Кальтенбруннер, несмотря на заверения Гиммлера, чинил Бернадоту в вопросе сбора и эвакуации скандинавских заключенных.

3. Попытаться добиться от Гиммлера капитуляции немецких войск в Норвегии (хотя солдаты были еще полны сил и хорошо вооружены), поскольку союзники сильно давят на Швецию, чтобы она вступила в войну против этой грозной армии.

Решено было, что Керстен отправится 3 марта. Накануне отъезда Гюнтер передал ему официальный правительственный документ, определявший его задачи и наделявший его официальными полномочиями для выполнения этой миссии.

Третьего марта, когда Керстен уже готовился уезжать, к нему домой, задыхаясь, прибежал Хиллель Шторх. Он размахивал телеграммой, полученной из Нью-Йорка от президента Всемирного еврейского конгресса. В сообщении говорилось, что немцы собираются со дня на день взорвать лагеря, где большинство заключенных составляют евреи.

— От имени конгресса я умоляю вас, вмешайтесь, — сказал Шторх.

Когда Керстен улетал, главной частью его багажа был огромный портфель, до отказа набитый бумагами. Теперь доктор был тайным посланником шведского правительства и Всемирного еврейского конгресса.

14

В Германии тиски сжимались все плотнее. Восточная штаб-квартира Гиммлера была уже не в Житомире — в сердце Украины, и даже не в Хохвальде в Восточной Пруссии, а уже в Хохенлихене, недалеко от Берлина и всего в двадцати пяти километрах от Хартцвальде.

Рейхсфюрер и его службы разместились в санатории для солдат СС. Сам Гиммлер тоже жил там в палате для раненых — маленькой унылой комнате с голыми стенами, выкрашенными тусклой эмалевой краской.

Керстен обнаружил его в очень плохом состоянии, но сам рейхсфюрер все еще был не способен поверить в поражение. Его фанатизм поддерживал его вопреки всему. Во всяком случае, он делал вид, что это так, и именно это помогало ему обманываться.

— Ничего не потеряно! — воскликнул он, едва увидев доктора. — У нас еще осталось наше секретное оружие. Мир содрогнулся от наших «Фау-2». И это еще цветочки. Вот увидите, сами увидите: последние бомбы этой войны будут немецкими.

Гиммлер часто изрекал такие угрозы, и каждый раз Керстен чувствовал тревогу. В секретных лабораториях разрабатывали дьявольские средства массового уничтожения, он это знал. Но теперь он этого больше не боялся. Было уже слишком поздно.

Нервозное возбуждение, охватившее Гиммлера в момент, когда он истерически провозглашал победу, которая была уже невозможна, только усилило его боли. Он рухнул на железную кровать весь в поту, с искаженным лицом и заострившимися скулами. Керстен принялся за лечение.

Когда острую боль удалось немного успокоить, он спросил:

— А правда, что вы получили приказ взрывать лагеря при приближении союзников?

— Да, это правда, — ответил Гиммлер. — А откуда вы это знаете?

— От шведов.

— А! Они там уже в курсе? Неважно! Мы все равно это сделаем. Если мы проигрываем войну, наши враги должны умереть вместе с нами.

— Великие немцы великих времен прошлого так бы не поступили, — возразил Керстен. — И сегодня вы — самый великий руководитель немецкой расы. Сейчас вы могущественнее Гитлера. Ваша страна гибнет. Войска не справляются. Генералы больше ничего не могут. Только у вас есть доступные силы — полиция и СС.

Гиммлер ничего не ответил. Он знал, что Керстен говорит правду. Но он привык только подчиняться, у него вызывала запредельный ужас сама мысль о том, чтобы принять на себя полную ответственность и командование.

— Будьте благородны! — опять взялся за свое Керстен.

— А кто меня поблагодарит? — резко спросил Гиммлер. — Никто.

— История, — сказал Керстен. — Вы прославитесь тем, что спасете восемьсот тысяч человек.

Гиммлер, не отвечая, пожал плечами — сейчас у него были более важные дела.

Керстен больше не настаивал. Но чтобы не остаться ни с чем, он все-таки заговорил об одном из трех порученных ему дел — о том, где он был наиболее уверен, что Гиммлер ему не откажет. Надо было добиться того, чтобы Кальтенбруннер прекратил бесконечно затягивать дело с колонной Бернадота. И действительно, как только Гиммлер узнал, что его приказам не подчиняются, он сильно разозлился на начальника гестапо и самым строгим образом приказал ему предоставить его службы в полное распоряжение шведского правительства.

Самая легкая проблема была решена. На следующий день Керстен вернулся к вопросу о взрыве концлагерей. Гиммлер опять категорически отказался спасти жизнь восьмисот тысяч заключенных.

Борьба продолжилась, но нет никакого смысла снова ее описывать, даром что глобальная драма, следствием и важной частью которой она была, подходила к концу. Однако следует добавить, что с тех пор, как Керстен начал лечить рейхсфюрера, соотношение сил полностью изменилось.

Теперь Гиммлер был представителем агонизирующего режима, у которого не было будущего. Единственная власть, которая у него оставалась, — это возможность увлечь невинных за собой в бездну, куда провалятся и сам Гитлер, и его бред сумасшедшего. Чтобы укротить, как-то обезвредить эту чудовищную жажду мести, у Керстена до этого времени было только одно средство — его искусство целителя.