Чтение онлайн

Когда мотор был уже заглушен, но в ушах был ещё слышен хруст шипов «Пирелли», к моей «Ниве» подошел мужчина в плотной куртке, с повязкой на рукаве и знаком, явно обозначающим принадлежность к организаторам. Лицо — загорелое, глаза узкие и внимательные. Широкий шаг, плотная посадка плеч — в прошлом, вероятно, военный.

— Добрый вечер, товарищи, — поздоровался он, отряхивая варежку перед тем как протянуть руку. — Константин Колесников, тренер и капитан команды ДОСААФ по ралли. Наблюдал за вашей машиной — впечатлило. Особенно на третьем спуске, где большинство сносит влево. А вы — ровно в дугу.

Исаак Маркович кивнул, отпустив простую фразу:

— Константин — не только водитель, он этот автомобиль собрал сам под себя, и ткнул в меня пальцем в теплой лайковой перчатке.

Как только я их увидел, сразу сделал зарубку в голове, себе и дамам сшить тоже, только лучше.

Капитан удивлённо поднял брови.

— Сам? То есть вы — с машинами на «ты»?

Усмехнувшись, Костя указал на машину.

— Это — экспериментальная сборка. Ходовая — переработана. Система регулировки давления в шинах — автоматическая, полностью электронная. Газораспределение — без распредвала. Микропроцессор подбирает фазы в зависимости от нагрузки, рельефа и целой кучи других параметров.

Колесников присвистнул, подойдя ближе. Обошёл «Ниву», остановился у переднего крыла.

— Это что, у вас шноркель рабочий? То есть, всасывание воздуха — выше уровня капота?

— Да. С функцией озонирования. Плюс двухкамерный фильтр с улавливанием пыли и водяной взвеси.

— А это что? — капитан постучал костяшками по кенгурятнику. — Точно не серийный.

— Спецсплав. Плюс система крепления с амортизацией. При ударе — часть энергии гасится в опорах. На скорости до шестидесяти можно принимать контакт с препятствием без разрушения кузова.

Капитан явно заинтересовался. Потрогал ребристую поверхность шипованной «Пирелли».

— Такие шины достать — уже полдела. Но вы под них подвеску, судя по всему, адаптировали?

— Не просто адаптировал. Создано новое плечо рычага, переработаны пружины. Центр тяжести — занижен. В подвеске — управляемый амортизатор с регулированной настройкой.

Колесников оторвался от машины, взглянул в глаза.

— Слушайте… вы ведь понимаете, что это уже не «Нива». Это — носорог, в кузове серийной машины. Вы не хотите протестировать её в настоящем заезде? У нас в январе в Подмосковье — тренировочные старты перед «Снежным кольцом». Неофициально, но уровень — серьёзный.

Исаак Маркович откашлялся и глядя на меня вставил с хитрецой:

— Так только ж протестировать. Показать возможности, не более.

Я рассмеялся:

— Можно… Главное — чтобы прошла по техническому допуску.

— Я, кстати, могу помочь, если на месте возникнут вопросы. — Произнес тренер и капитан… И молча протянул руку, которую Исаак тут же пожал.

— В январе, говорите? — уточнил Маркович.

— Конец второй недели. Оставьте контакты, я вас найду.

Прощание было коротким, по-мужски сдержанным. Но во взгляде капитана Колесникова читалась смесь уважения и явного интереса. Он уходил, оглядываясь на «Ниву», как на трофей, который пока не его — но который хотелось бы иметь, или в крайнем случае увидеть в деле ещё раз.

Кухня была наполнена ароматом свежесваренного кофе и утренней тишиной первого предновогоднего выходного. За окном лениво кружились снежинки, невесомо оседая на раму и стекло, превращая улицу в открытку. За разделочным столом стояла Инна, держа в руках кружку, которую обхватывала двумя ладонями, как будто ей не хватало тепла. Её взгляд был сосредоточен, почти напряжён, как будто слова уже были готовы, но она ждала нужного момента.

— Знаешь, — произнесла она наконец, — есть мысль, которую давно кручу в голове…

— Может, настало время сказать вслух? — Взгляд скользнул в её сторону, а чуть приподнятая бровь выдала мой немой вопрос.

Инна чуть улыбнулась, но глаза оставались серьёзными.

— Мама стало намного лучше.

— Это видно.

— Ходит сама, говорит с охотой, даже юмор вернулся. Так вот… мне давно хотелось вернуться к учёбе. Закончить, наконец, мединститут. Тогда, помнишь, пришлось бросить посреди четвёртого курса. Мама тогда слегла, и выбора особо у меня не было.

Тишина за столом была почти абсолютной.

— Программы в Минске и Москве практически одинаковые. Перевестись можно. Тем более новый семестр вот-вот начнётся. Но есть проблема. Чтобы учиться — надо будет уволиться из госпиталя. И на что тогда жить? Мамина пенсия — копейки. А стипендия… ну ты сам понимаешь, что это значит в реальности.

Я поставил чашку на блюдце и провёл пальцем по его ободку, давая себе пару секунд на размышление. Потом кивнул:

— Задумка правильная. Оставлять такой потенциал на полдороге — это преступление. Особенно после всего, что уже сделано. Твоё место — в медицине. Не на складе и не в дежурке, а в ординаторской, с карточками и реальной медицинской практикой. Так что — учиться надо!

Инна чуть растерялась от моего уверенного тона.

— Но ты же понимаешь… это будет трудно. А если…

— С этим справимся, — голос мой был спокоен и твёрд. — Есть варианты. Не те, о которых пишут в анкетах, но достаточно стабильные. Кроме того, в госпитале подновят аппаратуру — и кое-что оттуда можно будет адаптировать в частной практике. В конце концов, пока не пойдёшь учиться, не узнаешь, сколько сможешь вытянуть. А ты справишься, это видно. Память у тебя отличная. И мотивация — лучше не придумаешь.

Инна хмыкнула.

— Это что, официальное разрешение?

— Это официальное напутствие. А с финансами… если не хватит — будем делать ещё клатчи, туфли, халаты, ремонт медаппаратуры в частном порядке… Хороших спецов мало, а отличных… Я один на всю БССР. Выкрутимся, не переживай, и маме это передай.

На её лице появилась радостная улыбка, растопившая ее утреннее напряжение. Взяла с подоконника большой мандарин, прибывший пару дней назад из Абхазии и медленно начала его чистить, глядя на снежинки за стеклом.