Барбаросса
Шрифт:
Подробности таковы. В кинотеатре Днепропетровска демонстрировался трофейный фильм «Антон Иванович сердится», немцы стали изгонять союзников с лучших мест, хотя итальянцы купили себе дорогие билеты; началась кровавая драка.
– Безмозглые фашисты! – горланили гитлеровцы.
– А вы… нацистская сволочь! – отвечали итальянцы.
(Союзники не сходились «идейно», ближайшее родство итальянского фашизма с германским национал-социализмом им суждено было познать несколько позже – на политбеседах в лагерях для военнопленных.) Паулюс вышел на связь с Мессе.
– Камарад, – сказал он ему, – вы, наверное, извещены об этом прискорбном инциденте в Днепропетровске?
– Да, прекрасная комедия «Антон Иванович сердится».
– Прошу строго наказать своих виновных солдат.
– Если вы, кампаньо, накажете своих… немцев!
– Накажу, – обещал Паулюс. – После чего, я думаю, для укрепления боевой солидарности следует устроить товарищеский ужин для солдат вермахта и берсальеров ваших частей.
– Солидарность? – хохотал Джованни Мессе. – Но если моих ребят посадить за один стол с вашими, то боюсь, что Антон Иванович рассердится еще больше…
Паулюс бросил трубку телефона, сказал:
– Эта драка из-за лучших мест – опасный сигнал для будущего Шестой армии… и пожалуй, для всего нашего вермахта. Теперь многое зависит от того, дорогие или дешевые места получат итальянцы в окопах большой излучины Дона.
Вильгельм Адам проявил редкое остроумие:
– Самые дорогие билеты достанутся нам, немцам…
Именно так и случилось потом – под Сталинградом.
На всякий случай Паулюс принял таблетку первитина.
– Первитин сегодня просто необходим, – сказал он, запивая горькую таблетку. – Чувствую, предстоят бессонные ночи…
15. БАРВЕНКОВСКИЙ КАПКАН
Не стану утомлять читателя нумерацией полков и дивизий, не стану перечислять имена их командиров, безвестно сгинувших, или тех, что обрели бессмертие в наших энциклопедиях, постараюсь быть скуп в цифрах и датах, стараясь донести лишь главную суть событий и всегда помнить, что на поле битвы все читается иначе, нежели читалось тогда на оперативных картах, а потом читается в мемуарах. Как бы ни философствовали в высших инстанциях, как бы ни мудрили в средних, все это было далеко от окопов, где солдаты всю мудрость жизни, политики, стратегии и тактики воплощали в едином душевном призыве:
– Бей их, гадюков! Тока бы прицелиться… Ишь, зад-то отклянчил, а башку за пенек ховает. До свету не управимся…
Не в меру бодрые доклады маршала Тимошенко дали Сталину повод для резкого осуждения работников Генерального штаба:
– Если вас, любителей обороны, не подтолкнуть как следует, мы бы так и торчали на одном месте. А теперь видите, как удачно все складывается у Тимошенко под Харьковом…
Верно! Наступление началось прямо-таки превосходно.
………………………………………………………………………………………
Ударные силы нашей армии рвались на стратегический простор из невыносимой и довлеющей над ними узости Барвенковского выступа, охватывая при этом Харьков с юга, а со стороны Волчанска двигалась на Белгород вторая группа, огибая Харьков с севера, и где-то – уже за Харьковом! – они должны были сомкнуться, чтобы устроить немцам хороший котел. Внешне все было задумано вроде бы правильно и сомнений не вызывало… Зато сразу же, с первого дня, возникли подозрения!
Но возникли они не там, где Тимошенко склонялся над картами, красным карандашом отмечая стрелы прорыва, подозрения появились там, где в невообразимой пылище шагали наши солдаты, рассуждая меж собой, чтобы их не слышали командиры:
– Что-то не похоже на немца! Гляди, Вась, смываются от нас и даже не пальнут для порядку.
– Это как понимать? Вроде бы и далее нас заманивают.
– Да, братцы, чует сердце – не к добру…
В некоторых селах немцы оставляли богато накрытые столы со своим шнапсом и нашей самогонкой, навалом было пирогов, свинины, гусей и всякой другой снеди. Думали, что отравлено, поначалу боялись, а потом попробовали, никто не помер, и навалились. Колхозники говорили, что немцы сами пировать собирались, да вдруг разом снялись и удрали.
– А куда удрали-то? – спрашивали их.
– А шут их ведает. Бала-бала – и давай деру…
В одном месте разбили отступавшую штабную колонну с радиостанцией. Немцы оставили портфель желтого цвета, что определяло его секретность. В портфеле нашли бумаги с верными характеристиками наших командиров, и вечером, подвыпив, особист полка говорил:
– Всё знают! Кто пьет, кто трезвенник. У кого жена, у кого дети. Даже адреса домашние собирали. Мы, уж на что мы, и то своих же людей так не знаем… Капитан Панкратов, где ты?
– Да здесь я. А что?
– А то, миляга, что ты вот с Шуркой Водянкиной шуры-муры на сеновале крутил, так даже это немцам известно…
Немецкая разведка даром хлеба не ела, и в тот же день, первый день нашего наступления, Паулюс был извещен, что Тимошенко на один километр фронта имеет лишь до 19 орудий и не более 5 танков. Новых же танков очень мало, чаще – старых модификаций с противопульной броней, на бензиновых моторах, почему они и вспыхивают, как спички. Впрочем, когда на фронте уже завязались бои, Паулюсу доложили:
– Тимошенко что-то уже почувствовал, потому что начинает вводить свои вторые эшелоны.
– Так рано? – удивился Паулюс. – Шмидт, вы слышали?
– Да, слышу. Все это очень странно.
– Но мы не станем самообольщаться, – сказал ему Паулюс. – В отличие от маршала мы побережем не только вторые, но и третьи эшелоны. Сейчас многое зависит от энергии фон Клейста.
– Клейст не опоздает для удара с южного фланга, – заверяли его. – После неудачи под Ростовом ему необходима реабилитация под Харьковом, чтобы вернуть себе расположение фюрера…