Чтение онлайн

Командующий 6-й армией распрямился над картой.

– Генерал Малиновский на юге не распознал угрозы со стороны броневого кулака Клейста, нацеленного вот сюда… от Краматорска, от Славянска! Не догадывается об этом и Тимошенко, а я, Шмидт, не завидую тем минутам свидания, которые уделит потом господин Сталин для приватной беседы со своим маршалом.

Явился Вильгельм Адам, крайне взволнованный:

– Ваш сын, капитан Эрнст Паулюс… ранен!

Паулюс остался спокоен (а скорее, он притворялся невозмутимым – даже сейчас в проявлении отцовских чувств).

– Если мой сын ранен, – был ответ, – следует положить в госпиталь… на общих основаниях. Если у меня будет свободное время, я навещу его. Пока все!

Р. Я. Малиновский с Южного фронта послал на помощь С. К. Тимошенко свой 5-й кавалерийский корпус. Тимошенко, узнав об этом, отправил Малиновскому свой 2-й кавалерийский корпус. Это напоминало обмен визитками вежливых людей, но тактически ничего не изменило в положении на фронте. Однако именно этот факт свидетельствовал о чем-то опасном: командование фронтов – ни Малиновский, ни Тимошенко! – еще не понимало близости катастрофы. Где-то уже летела в прорыв краматорская группа на звенящих гусеницах, а маршал Тимошенко, вспомнив молодость, надеялся задержать врага лихим набегом сабельной кавалерии.

– Орлы! – говорил он. – Разве кто устоит перед доблестной красной конницей, о которой в народе слагают песни?

Кавалерия уходила на верную смерть – с песнями:

Уходящие в небытие, они видели своего главкома в широкой казачьей бурке и в кубанской папахе набекрень; маршал казался им далеким видением из эпохи гражданской войны, еще не ведавшей ожесточенной битвы моторов.

А танки горели! Горели танки. Наши…

А наша кавалерия была уничтожена авиацией. Генерал Гани Сафиуллин (из казанских татар) запомнил: «Лошади без седоков, в одиночку и группами, на полном карьере мчались в разные стороны. Вражеские истребители догоняли их на бреющем и уничтожали пулеметными очередями. Кони ржали, падали, пораженные пулями, они кувыркались через головы…» И, дрыгая ногами, они затихали в смерти, а молоденький солдат, тоже видевший эту расправу, громко плакал, сказав Сафиуллину:

– Всегда их жалко! Мы-то люди, мы понятливые, мы знаем, за что кровь проливаем, а как им-то, бедным да бессловесным, как им объяснить – за что муку терпят?

Наконец генерал Баграмян, начальник штаба, и Н. С. Хрущев, бывший тогда членом Военного совета фронта, убедили твердолобого и донельзя упрямого маршала, что наступление выдохлось – пора занимать жесткую оборону.

– Да, – вдруг согласился Тимошенко, – я и сам вижу, что на войска из Ирана надежды слабые, мы вынуждены перейти к обороне, о чем я извещу товарища Сталина, а вы, Иван Христофорович, готовьте приказ по армии о переходе к обороне.

– Слава Богу, что перестал артачиться. Наверное, и сам понял, что надо не свой престиж, а людей… людей поберечь!

Кажется, говоря так, Баграмян даже перекрестился.

………………………………………………………………………………………

Было три часа ночи, когда Баграмян вдруг навестил Никиту Сергеевича, глаза начальника штаба были в слезах.

– Что там еще? – спросил его Хрущев.

– Наш приказ о переходе к обороне… отменен.

– Кто посмел отменить? – сразу взвился Хрущев.

– Маршал. Он действительно разговаривал со Сталиным, после чего велел ПРОДОЛЖАТЬ НАСТУПЛЕНИЕ, а сам… пошел спать.

Хрущев сумрачно матюкнулся.

– Так когда же этот бардак у нас закончится?

– Я, – просил его Баграмян, – умоляю вас переговорить с товарищем Сталиным, который наверняка дал нагоняй маршалу, после чего Семен Константинович и отменил свое распоряжение. А далее наступать нельзя, иначе, сами понимаете… катастрофа!

Хрущев, мужик с головой, понимал: сначала Тимошенко водил Сталина за нос, увлекая его на Харьков, а теперь Сталин начал водить Тимошенко – и это опасно. Но понимал Хрущев и другое, опасное уже лично для него: переубеждать Сталина – это значило заставить Сталина признать свою ошибку, а Сталин признает ошибки за другими, но своих – никогда.

– Сначала позвоню Василевскому, – решил Хрущев.

Но звонок Василевскому ничего не прояснил.

– Товарищ Сталин на ближней даче, – отвечал начальник Генштаба, давая понять, что не он главные вопросы решает. – Да, это его распоряжение… да, на даче… звоните ему… товарищ Сталин счел необходимым… не знаю… желаю успеха.

Хрущев долго собирался с душевными силами.

– Звонить Хозяину, – сказал он Баграмяну, – все равно что давиться. Но… что поделаешь, если надо?

К телефону на ближней даче Сталина подошел Маленков.

– Подожди, – ответил он Хрущеву, – я сейчас доложу. – Последовала продолжительная пауза, после которой Маленков сказал, что товарищ Сталин говорить не желает. – Он просил тебя сказать мне, что надо, а я ему передам…

Делать нечего, Никита Сергеевич сказал, что нельзя отменять их приказ о переходе армии к обороне, как нельзя и наступать далее, ибо наше наступление отвечает замыслам противника, а в результате всей операции одна дорога – мы сами загоняем свою армию в германский плен.

– Мы и без того растянули линию фронта, – доказывал Хрущев, – а случись – последует неизбежный удар с левого фланга (от Клейста), так нам кулаков не хватит, чтобы отмахаться…

Маленков выслушал, просил обождать, переговорил со Сталиным, после чего опять вернулся к аппарату.

– Ты слышишь? – спросил он.

– Слышу, – отозвался Хрущев, замирая.

– Товарищ Сталин сказал, что надо поменьше трепаться, а надо наступать. Хватит уже! Посидели в обороне…

Разговор закончился, а Баграмян разрыдался.