Аська
Шрифт:
оставили, наверно, потому,
что всем была одна из них доступной,
другая ж - не доступной никому!
О первой что сказать? Сия особа
не будет нас интриговать особо.
На всех мужчин бросавшаяся смело,
старушка по летам, по виду - мальчик,
специалистка по торговле телом
Катюша Зайцева, прозваньем Зайчик.
И больше ни черта - хваля, ругая
не скажешь... Рядовая шалашня!
Зато другая краля... О, другая
смогла б увлечь, пожалуй, и меня!
Начать с того: была она цыганкой!
Что, здорово? Без штучек, без прикрас...
Дикаркой, своенравницей, тиранкой,
все как положено, впритир, как раз...
Заправская властительница душ
с кипучим сердцем, временно вакантным,
и с уркаганским привкусом к тому ж
немножко терпким, но весьма пикантным!
Хоть мать звала, качая колыбель,
ее цыганским именем Мигель,
хоть в метрику оно занесено,
хоть было милым - но давным-давно
ей было суждено его забыть:
за свой короткий век пришлось ей быть
Капитолиной, Ниною, Тамарой,
Раисой, Верой, Розой, даже Сарой!
Нам Сара явно бы не по душе пришлася,
но мы ее застали, к счастью, Асей.
Она ходила в брюках. Ей-же-ей,
мила мне эта лагерная мода:27)
ну можно ль одурачить веселей
нам чопорную, важную природу?
О, сочетание брюк - таких мужских
с открытой блузочкой - ужасно женской!
Оно спасло б в сравнениях любых,
хоть здесь равняться было ей и не с кем.
Ее мужик - вольняшка, страшно пылкий
еврей, работавший на пересылке,
добыл их ей у одного зе-ка,
прибывшего с этапам поляка.
И в этом все имущество ее...
На женколонне, как и полагалось,
коблов немало Аською прельщалось,
с коблами Аська жить не соглашалась,
и те забрали тряпки у нее.
Да, вот еще: домашнюю перину
сквозь все - сухие, мокрые ль дела,
сквозь все этапы, шмоны, карантины
она, как символ счастья, пронесла...
Не правда ль, трогательная картина:
"исчадье ада" с маминой периной?
И вот - увы, прости-прощай покой!
(благословим чудесную утрату)
она была назначена в палату,
где по ночам дежурил наш герой.
Героя моего должны вы знать
немножко... Разве мог он устоять?
И отрицать бы Скорин не решился,
что в санитарку с почерку влюбился!
Она была красивою всерьез.
В ней женского сберегся целый воз...
Я знал красивых, что дурнели в плаче,
и некрасивых, хорошевших в нем,
но прелесть этой, так или иначе,
сквозь смех и плач светилась огоньком.
Натурой, право б, обладал железной,
кто б не растаял в час блаженный тот,
когда она умеренно скабрезный
больным рассказывала анекдот.
Рассказывала тонко и лукаво
и даже угощала их махрой
(где она только доставала, право,
сверхдефицитный этот зверобой?).
Бывало, и любила же она
пред нами демонстрировать невинно
тот факт, что преудачно сложена:
рисунок крепких ног и локон длинный,
и остроту приподнятых грудей
и как-то это шло, представьте, ей!
А до чего забавно и задорно,
добывши где-то зеркальца кусок,
она висок слюнявила упорно,
чтоб лег колечком круглый завиток!
К ней даже и татуировка шла!
Природный вкус внушил ей скромный выбор.
К сравненью - Зайчик: посмотрели вы бы,
как Зайчик разукрашена была!
Я здесь, удачный улучив момент,
вам покажу ее ассортимент.
Чего бы только ни нашли вы там!
На правой ручке длинноватый штамп
почти по-соломоновски грустил:
"Нет в жизни щастя, нам и свет не мил".
А штамп, что левую украсил ручку,
новейшей лагерной покорен моде,
гласил бы так (в цензурном переводе):
"Умру за горячую случку".
Хоть афоризмы на груди и бедрах
о принципах вещали очень твердых,
однако истины такого рода
не подлежат искусству перевода!
На двух белейших нижних полушарьях,
у той черты, где оные встречались,
мышь с кошкою почти соприкасались,
и лапка грозная уж занеслась в ударе!
Сия картинка, будучи статичной,
не выглядела слишком симпатичной;
когда ж кому-то видеть доводилось,
как Зайчик голая пред ним ходила,
он наблюдал, немея от восторга,
как мышка убежать пыталась в норку,
а кошка лапкою ее ловила.
Нет, выглядели как-никак иначе
наколки Аськи -глупые, ребячьи:
признанье, свитое подобно стружке,
в любви к далекой матери-старушке,
рисунок лошади, ковбой, наган,
и у плеча другая завитушка:
"Полюбил меня жиган,
разлучил нас с ним кичман".
И наконец, найдя нежней местечко,
один пахан, цыганочку храня,
ей начертал между грудей сердечко
с лукавой надписью: "Не тронь меня".
Картинку - вместе, так сказать, с холстами