Шрифт:
Игорь Михайлов
Аська
(лагерная трагикомедия)
П О С В Я Щ Е Н И Е
Ивану Алексеевичу Лихачеву -1)
человеку феноменальной культуры
и удивительной судьбы.
Струятся дни. Полгода лишь осталось
из трех тюремных лет, сужденных мне,
и в этой неприветливой стране
мне прозябать теперь совсем уж малость.
Но я в обман себя не заведу,
свою судьбу спокойно караулю:
окончив срок, в штрафбат я попаду 2)
и встречу предназначенную пулю.
Случится то тринадцатым числом 3)
(я даже долгий скучный дождь предвижу),
и перед тем, как сдать себя на слом,
я ни родных, ни близких не увижу...
У повести моей судьба темна:
дойдет ли до читателя она?
Надежда слабая, что эти строчки, чудом
пройдя в века сквозь тысячи преград,
меня негаданно поставят в славный ряд
к давно умершим дорогим мне людям...
Ну что ж... Я тем уж счастлив должен быть,
что вместе провели сезон в аду мы4)
и замысел, что при тебе задумал,
я при тебе успел и завершить...
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Любителям остросюжетных книг
признаюсь сразу: в этой - первой - части
сюжета никакого нет, к несчастью:
в ней только крик души - протяжный крик.
Здесь вам еще не встретится герой,
лишь автор, всюду автор - боже мой!
Чтоб одолеть ее, нужна отвага,
и мой совет (дабы не дали тягу)
за чтенье взяться сразу со второй.
А здесь - не отступленье, но вступленье
лирическое, нужное лишь мне
да тем, кто склонен к грустным размышленьям
и автору сочувствует вполне.
Предупредил. Теперь не мучит совесть,
и я уверенно берусь за повесть.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ,
где автор пытается нарисовать таежный пейзаж, вспоминает о своих поэмах, написанных на воле, и травит еще кое-какую баланду.
Тайга редеет. Каждый день с "горы",
где наша расположена колонна,
я наблюдаю рощу, где - пестры
в последнем блеске листья неуклонно
проходят гамму осени: с утра
желтея, золотея, багровея,
под вечер все бледнее, все мертвее,
все однотоннее они... Пора
ветрам свирепым стынуть, леденея...
И роща вновь теряет очертанья,
к привычному готовясь состоянью...
Есть в этой роще, говорят, ручей,
беглец с Уральских гор, здесь обреченный
от солнца прятаться, как от властей...
Но что он мне? Я только заключенный!
Живи я здесь хоть век - мне все равно
того ручья увидеть не дано.
Куда ни глянь - болото подо мною
(охрана, бодрствующая всегда).
Пусть наша зона числится "горою"
здесь тоже всюду хлюпает вода!
Ну, скажем, скрылся ты за вахту... Что ж?
В болотах сдохнешь - иль назад придешь.
Как незаметна здесь людей утрата!
Где всех упомнить, даже перечесть...
Все чаще первая моя палата
мне кажется "палатой номер шесть". 5)
И только медстатистик Лихачев
сказал бы вам, кто от чего загнулся
и кто какой болезни приглянулся ,
цинге ль, пеллагре ль больше всех почет...
...А уж на небе, зябком от морозов,
рассвет по-мартовски голубоват и розов...
Так где ж зима? Взаправду ль стужа стыла
иль бредил я и стих, повременя?
Засыпанная гарью от коптилок,
ночная жизнь замучила меня. 6)
И вот в медлительной тоске ночей
свои поэмы вздумал перебрать я
семью, где мало взрослых сыновей,
но первенцем в которой были "Братья". 7)
Я их писал еще не пробужденным
счастливцем, тщетно ищущим печаль,
то апатичным, то неугомонным
мальчишкою, чьей смерти мне так жаль.
Средь давних лиц я повстречал тогда
былых друзей, когда-то сердцу милых,
и девушку, что в юные года
мне много боли нежно подарила.
Я жил своим еще тогда, вначале,
свою лишь грусть писанием леча,
но чувства собственные щеголяли
в одежке с постороннего плеча.
Те плечи очень дороги нам были, 8)
и все ж, не тщась похитить с неба звезд,
мы собственный костюм себе пошили
добротный, хоть рассчитанный на рост!
Давно ли я, в армейские года,
из всех поэм предпочитал "Матвея"? 9)
И вспомнил я, жестоко сожалея,
как счастлив и как волен был тогда,
как безмятежно проходило лето,
неслышными заботами согрето,
в семье простой и милой, что без слова
меня в себя вобрала, как родного...
Мне вспомнилось, как море свирепело
от ветра резкого; как все вокруг темнело,
а в небе, позабывшем о лазури,
метались чайки, схожие немножко
с чаинками, когда в стакане ложкой
разбудите вы крохотную бурю...
И что же? Пошло покорясь натуре,
глупец, я, видите ли, "жаждал бури",
и были мне тогда почти несносны
дни мирные - безбедны и бесслезны...